Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 126 СВЯТОЙ ЦАРЬ-ПАТРИОТ И НЕРАЗУМНЫЙ КАЛИФ-КОСМОПОЛИТ: БРИТАНОВЕДЧЕСКИЕ И ОРИЕНТАЛИСТСКИЕ ШТУДИИ Н.В. ГОГОЛЯ © 2025 г. И.А. Виноградов Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, г. Москва, Россия Дата поступления статьи: 03 сентября 2023 г. Дата одобрения рецензентами: 21 ноября 2023 г. Дата публикации: 25 сентября 2025 г. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-3-126-171 Аннотация: Статья посвящена углубленному изучению двух взаимосвязанных замыслов Гоголя средины 1830-х гг.: исторической «арабской» статьи «Ал-Мамун» и незавершенной драмы из английской истории «Альфред». Рассматривается типологическое и генетическое родство двух произведений, их связь с другими сочинениями писателя. Детально анализируется зарождение замыслов статьи и драмы, восходящих к гоголевским университетским лекциям по истории раннего Средневековья VIII–IX вв. Устанавливается, что в изображении арабского и английского миров Гоголь ставил общие проблемы государственности: на примере арабского «праведного» халифа Гаруна прослеживал историю «великой империи» магометанства; в деяниях английского короля св. Альфреда Великого обращался к эпохе зарождения британской империи. Устанавливается, что в основе целостной концепции Гоголя лежат размышления не только над историей Западной Европы и арабского Востока, но и над византийским и русским наследием. Кроме «Ал-Мамуна» и «Альфреда», гоголевская историческая концепция сказалась в замысле его повести «Старосветские помещики», отразилась в содержании первой главы второго тома «Мертвых душ», развернута в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Подводится главный итог британоведческих и ориенталистских штудий Гоголя. Согласно выводам писателя, непродуманное реформаторство, политический и духовный радикализм всегда приводят, несмотря на заявленные цели, к негативным результатам. Подлинное социальное совершенствование возможно, по Гоголю, лишь на почве христианства и разумного государственного управления, учитывающего интересы всех сословий. Ключевые слова: Н.В. Гоголь, мировая и отечественная история, реформаторство, консерватизм, общественная идеология, духовное наследие. Информация об авторе: Игорь Алексеевич Виноградов — доктор филологических наук, главный научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25А, стр. 1, 121069 г. Москва, Россия. http://orcid.org/0000-0002-9151-4554 Е-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. Для цитирования: Виноградов И.А. Святой царь-патриот и неразумный калиф- космополит: британоведческие и ориенталистские штудии Н.В. Гоголя // Studia Litterarum. 2025. Т. 10, № 3. С. 126–171. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-3-126-171 Научная статья / Research Article https://elibrary.ru/WRKHBW УДК 821.161.1.0 ББК 83.3(2Рос=Рус)52 Русская литература / И.А. Виноградов 127 THE HOLY PATRIOT KING AND THE UNREASONABLE CALIFUSCOSMOPOLITAN: BRITISH STUDIES AND ORIENTALIST STUDIES BY N.V. GOGOL © 2025. Igor’ A. Vinogradov A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Moscow, Russia Received: September 03, 2023 Approved after reviewing: November 21, 2023 Date of publication: September 25, 2025 Аbstract: The article is devoted to an in-depth study of two interconnected Gogol’s plans of the mid-1830s: the historical “Arabic” article “Al-Mamun,” and the unfinished drama from English history “Alfred.” The article considers the typological and genetic relationship of the two works, their connection with other works of the writer. It gives a detailed analysis to the origin of the plans for the article and the drama, dating back to Gogol’s university lectures on the history of the early Middle Ages of the 8th–9th centuries. The article establishes that in the depiction of the Arab and English worlds, Gogol posed common problems of statehood: using the example of the Arab “righteous” caliph Harun, he traced the history of the “great empire” of Mohammedanism; in the deeds of the English king St. Alfred the Great, he addressed the era of the birth of the British Empire. The research pays particular attention to the analysis of a single ideological and artistic plan, part of which are “Al-Mamun” and “Alfred.” The article establishes that Gogol’s integral concept is based on reflections not only on the history of Western Europe and the Arab East, but also on the Byzantine and Russian heritage. In addition to “Al-Mamun” and “Alfred,” this Gogolian historical concept was reflected in the idea of his story “Old-World Landowners,” was reflected in the content of the first chapter of the second volume of Dead Souls, and is developed in Selected Passages from Correspondence with Friends. The article summarizes the main results of Gogol’s British and oriental studies. According to the writer’s conclusions, ill-considered reformism, political and spiritual radicalism always lead, despite the stated goals, to negative results. True social improvement is possible, according to Gogol, only on the basis of Christianity and reasonable state administration, taking into account the interests of all classes and the level of spiritual and moral education of society as a whole. Кeywords: N.V. Gogol, world and national history, reformism, conservatism, social ideology, spiritual heritage. Information about the author: Igor’ A. Vinogradov, DSc in Philology, Director of Research, А.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya St., 25А, bld. 1, 121069 Moscow, Russia. http://orcid.org/0000-0002-9151-4554 E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. For citation: Vinogradov, I.A. “The Holy Patriot King and the Unreasonable Califus-Cosmopolitan: British Studies and Orientalist Studies by N.V. Gogol.” Studia Litterarum, vol. 10, no. 3, 2025, pp. 126–171. (In Russ.) https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-3-126-171 This is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0) Studia Litterarum, vol. 10, no. 3, 2025 Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 128 1. Статья «Ал-Мамун», драма «Альфред» и лекции Гоголя в Петербургском университете Статья «Ал-Мамун» и незавершенная драма «Альфред» — два произведе- ния Гоголя 1830-х гг., создание которых одинаково связано с курсом средне- вековой истории, читавшимся им в Императорском Санкт-Петербургском университете. Занятия Гоголя мировой историей имели для обоих про- изведений первостепенное значение. Материал для «Ал-Мамуна» взят из арабской истории, для «Альфреда» — из английской. Отличаясь по самому предмету изображения, не сходствуя также по жанру, статья и драма обна- руживают тем не менее между собой много общего. Во-первых, оба про- изведения относятся к одному временному периоду — к раннему Средне- вековью VIII–IX вв. Во-вторых, сам характер замысла и история создания каждого из гоголевских сочинений тоже обнаруживают тесное родство — генетическое и типологическое. Сходство «арабского» и «английского» разножанровых произведе- ний Гоголя до настоящего времени внимания исследователей не привлека- ло. Между тем в творческой эволюции писателя они в совокупности пред- ставляют один из значимых этапов, без осмысления которого становится невозможным постижение других авторских замыслов, прежде всего поэмы «Мертвые души». Планы занять профессорскую кафедру истории Гоголь вынашивал задолго до поступления в Петербургский университет. С 1831 по 1835 г. он служил преподавателем истории в Патриотическом институте благородных девиц — институт представлял собой закрытый женский пансион с програм- мой гимназий. Однако поприще учителя гимназического уровня представ- Русская литература / И.А. Виноградов 129 лялось Гоголю недостаточным. (Основательное историческое образование он получил еще в 1820-х гг., во время обучения в Нежинской Гимназии выс- ших наук [5, т. 1, с. 445–451].) Уже в 1832 г. Гоголь вступил в переговоры с М.П. Погодиным о возможном преподавании истории в Московском уни- верситете. Впоследствии, с образованием в 1833 г. университета Св. Влади- мира в Киеве, Гоголь ради преподавательской карьеры собирался переехать в Малороссию. Всем этим планам сбыться, однако, было не суждено. Около 8–10 июня 1834 г. Гоголь подал прошение о поступлении на службу в Пе- тербургский университет [5, т. 2, с. 316]. Адъюнктом по кафедре истории историко-филологического факультета он был утвержден 19 июля 1834 г. К подготовке лекций Гоголь приступил сразу по подаче прошения. К 23 августа 1834 г. первая часть его университетского курса была завер- шена. Сравнительно небольшой промежуток времени, в который были со- ставлены лекции, менее двух месяцев, объясняется тем, что в работе Гоголь использовал свои многочисленные исторические конспекты и выписки, ко- торые были сделаны им в предшествующий период, в 1832–1833 гг., когда он собирался преподавать в университете в Москве или Киеве. Судя по заново проведенному анализу сохранившихся гоголевских автографов [7, с. 9–12], закончив работу над начальными лекциями курса, Гоголь даже собирался издать эту часть труда. Содержание рукописи показывает, что десять лек- ций, с вступительной библиографией, были подготовлены Гоголем в 1834 г. к печати отдельной книгой. (Предполагаемое название этой оставшейся не- изданной книги: «История Средних веков. Курс лекций. I. Библиография Средних веков. II. Лекции. Часть первая. До Крестовых походов. Отделе- ние I. От разрушения Западной империи до Карла и Гарун аль Рашида»; см.: [7, с. 12–13].) Преподавать в университете Гоголь продолжал вплоть до конца 1835 г., так что его учебное пособие обещало быть многотомным: должно было со- ставить четыре книги. Работа не прекращалась, но, к сожалению, другие уни- верситетские лекции Гоголя, кроме первых десяти, до нас не дошли. Объемная лекционная работа, занявшая Гоголя на довольно про- должительное время (преподавание продолжалось, с летним перерывом, полтора учебных года), казалось бы, должна была отвлечь его от писатель- ских занятий. Однако на деле весь тот период, в который Гоголь был занят профессорской деятельностью, оказался как никогда плодотворен и для его Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 130 литературного творчества. Всего Гоголь подготовил в то время более три- дцати произведений, издал циклы «Миргород», «Арабески», начал работу над «Мертвыми душами», в конце университетской карьеры успел напи- сать «Ревизора». Преподавание и работа над лекциями не препятствова- ли, а, напротив, существенно способствовали художническому творчеству. История оказалась чрезвычайно востребованной в работе Гоголя над реа- листическим, образным воспроизведением действительности. Составление университетских лекций повлекло за собой создание во второй половине 1834–1835 гг. целого ряда художественно-исторических сочинений, содер- жание которых непосредственно связано с читавшимся курсом. В конце 1835 г., подводя итог университетским занятиям, Гоголь писал М.П. Пого- дину: «В эти полтора года я много <…> прибавил в сокровищницу души. Уже не детские мысли, не ограниченный прежний круг моих сведений, но высо- кие, исполненные истины и ужасающего величия мысли волновали меня...» [21, т. 11, с. 35–36]. Лекции по средневековой истории Гоголь составлял, следуя подготов- ленной ранее, в период нереализованных планов переезда в Киев, программе университетских лекций по истории Средних веков (программа, оставшаяся неозаглавленной, начинается со слов: «Так как год состоит из двух полугодич- ных курсов, то я полагаю <…> лекции по истории Средних веков разделить на две части...» [21, т. 8, с. 131]). Начальная часть университетского курса, подго- товленная в 1834 г. к печати, послужила Гоголю основой для нескольких про- изведений сборника «Арабески» (книга вышла в свет в начале следующего, 1835 г.). Содержание первых десяти лекций курса и вступительной библио- графии нашло прямое отражение в двух произведениях «Арабесок» — в исто- рико-библиографической статье «Шлецер, Миллер и Гердер» и в обширной статье-лекции «О движении народов в конце V века» [7, с. 15–19]. Судить о содержании другой, большей, но несохранившейся части лекций, читавшихся Гоголем в 1834–1835 гг., можно лишь по упомянутой предваряющей программе. Детальное сопоставление программы с теми ли- тературными произведениями Гоголя, которые возникли в период чтения лекций, показывает, что именно эта — утраченная — часть лекций легла в основу еще двух взаимосвязанных замыслов Гоголя той поры — статьи «Ал-Мамун» и незаконченной драмы «Альфред», детальный анализ кото- рых и составляет предмет настоящей статьи. (Первое произведение было Русская литература / И.А. Виноградов 131 напечатано впервые в начале 1835 г. в тех же «Арабесках»; второе датирует- ся более поздним периодом — временем с мая по октябрь 1835 г.; наброски пьесы были опубликованы уже после смерти Гоголя, в 1856 г.) В программе лекций содержанию «Ал-Мамуна» — с характеристикой государственной деятельности двух халифов, Ал-Мамуна и Харуна ар-Раши- да (Гоголь употребляет написания «калиф», «Гарун»), — точно соответствует раздел «Век аравийского просвещения от Карла и Гарун аль Рашида до Кре- стовых <походов>»: «Влияние, произведенное правлением Гарун аль Раши- да. Характер правления его. <…> Время разделения, расстройства и разруше- ния двух великих сил в мире — арабской и франков. <…> Упадок государства Гарунова. <…> Причины, произведшие падение: слабость калифов, отделение независимых владельцев, новые секты и расколы...» [21, т. 8, с. 132]. Драме «Альфред» таким же точным соответствием выступает раздел «Время норманских наездов» (находящийся в программе): «Эпоха появ- ления норманов. <…> Страх в Европе, производимый их нападения<ми>, вторжения их во Францию, в Англию. Встреча с Альфредом. Мудрые рас- поряжения этого государя к отражению и польза, принесенная государству» [21, т. 8, с. 133]. Арабский и «англо-норманнский» разделы следуют в гоголевской программе один за другим. В этом же порядке «арабское» и «английское» сочинения «располагаются» и в творческой биографии Гоголя: «Ал-Ма- мун» был написан осенью 1834 г.; к созданию «Альфреда» он приступил не- сколько месяцев спустя, в мае 1835 г. Очевидно, что даже тогда, когда Гоголь уже оставил мысль напечатать свои лекции отдельным изданием, в своем художественном творчестве он продолжал придерживаться принятого ра- нее «учебного» плана, точнее, самой хронологии мировой истории. Следование Гоголя в своем художественном творчестве университет- ской лекционной программе объясняется отчасти тем, что, как уже говори- лось, до конца 1835 г. он продолжал читать лекции в университете: всякий раз он должен был к ним готовиться, освежая в памяти исторические фак- ты. Вследствие этого преподавательские занятия должны были как бы сами по себе, «невольно» вторгаться в его писательские планы. Кроме этого, появление на основе лекций литературных произведе- ний обусловливалось, по-видимому, и самими особенностями творческо- го метода Гоголя. Рамки университетского преподавания, ограниченного Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 132 «протокольным» изложением исторического материала, были для писа- теля, судя по всему, стеснительны. Можно полагать, что жанр «ученой» лекции ограничивал Гоголя как художника и в реалистическом воспро- изведении прошлого, и в воплощении заветных размышлений над исто- рическими реалиями. Как писатель с глубоким образным мышлением, он видел историю в лицах. Характерный пример гоголевского погружения в прошлое оставила, в частности, в своих мемуарах А.О. Смирнова, общав- шаяся с Гоголем в 1843 г. в Риме. Смирнова задала Гоголю вопрос о рим- ском императоре Нероне, известном своей жестокостью. Гоголь сначала возмутился этому любопытству, но потом все-таки не смог не поделиться с собеседницей картиной, представшей его воображению: «Однажды, гуляя в Колизее, я ему сказала: “А как вы думаете, где сидел Нерон? вы должны это знать, и как он сюда являлся: пеший или в колеснице или на носил- ках?” Гоголь рассердился и сказал: “Да вы зачем пристаете ко мне с этим подлецом?.. <…> ...Cкажу вам, что мерзавец Нерон являлся в Колизей в свою ложу в золотом венке, в красной хламиде и золоченых сандалях; он был высокого роста, очень красив и талантлив, пел и ак<к>омпанировал себе на лире...”» [22, с. 256]. Художническое видение исторических лиц с очевидностью сказалось в самом характере гоголевского курса. Сохранившиеcя начальные лекции, хотя выдержаны в строго научном, традиционном для университетского преподавания стиле, однако содержат достаточное количество примеров впечатляющих художественных образов: «Их пиршества вокруг пылающих дубов, на которых они опивались своим ячменным напитком <…> оканчи- вались междоусобными бранями...» [21, т. 8, с. 146]; «Раз в год показыва- лись они на всеобщем национальном собрании, приезжая туда в герман- ской колеснице, запряженной быками, украшенные длинными волосами и бородой...» [21, т. 8, с. 161–162]; «Жители Аравии <…> были стройны, худо- щавы, оливкового цвета, с глазами и волосами угольной черноты» [21, т. 8, с. 173]; и т. д. Еще в конце 1820-х гг. в свою рукописную «Книгу всякой всячины, или подручную Энциклопедию» (1826–1830) Гоголь внес выписку из со- чинения французского историка О. Тьерри (1795–1856) о необходимости художественного воспроизведения прошлого. Можно сказать, что все по- следующие художественные сочинения Гоголя из истории являются «во- Русская литература / И.А. Виноградов 133 площением» этого «завета» европейского историка: «Я думаю, что история не должна более служить дополнительным рассуждением при живописа- нии различных эпох, добавочным портретом для верного представления различных персонажей. Люди, особенно прошедших веков, должны сами выступить на сцене с речами: они должны живо показать себя в различных видах, и не нужно заставлять читателя перевернуть сто страниц, чтобы, в конце концов, выяснить их подлинный характер. Тьерри» (пер. с фр.) [21, т. 9, с. 530, 905]. По воспоминаниям современников, бывших слушателей Гоголя в Петербургском университете, не прошло и «пяти минут» с начала чтения им первой лекции — «О Средних веках» (опубликована вскоре в «Журнале Ми- нистерства Народного Просвещения», затем — в «Арабесках»; эта вступи- тельная лекция не находит себе соответствия в университетской программе Гоголя 1833 г., написана «сверх программы»), «как уж Гоголь овладел со- вершенно вниманием слушателей»: «Невозможно было спокойно следить за его мыслью, которая летела и преломлялась, как молния, освещая бес- престанно картину за картиной в этом мраке средневековой истории» [5, т. 2, с. 340]. По свидетельству этого же мемуариста, Н.И. Иваницкого, на лекции об «аравитянах» (той самой, что вскоре тоже вошла, с названием «Ал-Мамун», в «Арабески») присутствовали А.С. Пушкин и В.А. Жуков- ский. Пушкин при этом отозвался о гоголевском выступлении с похвалой: «увлекательно» [5, т. 2, с. 349]. С осени 1835 г., кроме истории Средневековья, Гоголь стал читать в Петербургском университете еще и курс Древней истории. Об этом до- полнительном курсе студент Е.А. Матисен, в свою очередь, вспоминал, что художник-преподаватель влагал в лекции «поэтический свой талант и не- который даже идеализм, а притом особую прелесть выражения, делавших его, несомненно, красноречивым», — что те лекции, «которые посвящены были идеальному быту и чистоте воззрений афинян, имели на всех, а в осо- бенности на молодых его слушателей, какое-то воодушевляющее к добру и к нравственной чистоте влияние» [5, т. 2, с. 367]. Будучи художником во всех своих проявлениях, и на писательском, и на преподавательском поприщах, Гоголь, вынужденный, как представля- ется, сдерживать себя в «ученых» университетских лекциях, в полной мере использовал свой поэтический талант в последующих литературных про- Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 134 изведениях исторического характера — в статьях «Шлецер, Миллер и Гер- дер», «О движении народов в конце V века», «Ал-Мамун», в повести «Тарас Бульба», в драме «Альфред» и др. 2. «Ал-Мамун», «Альфред» и «имперская» тема Кроме «генетического» родства, о котором свидетельствуют хро- нологические данные «Ал-Мамуна» и «Альфреда» (последовательность событий мировой истории, изображенных в произведениях; творческая история создания статьи и драмы; соответствующая последовательность самих лекций), не менее фактических сведений, указывающих на тесную взаимную близость этих сочинений, содержит их общая идейно-«типоло- гическая» составляющая. Сквозной для всех произведений Гоголя из мировой и отечественной истории является «имперская» тема. Во «главе угла» была эта тема и при изображении арабского и английского миров. В «Ал-Мамуне» центральной проблемой, которую решает Гоголь, является вопрос о причинах падения «грозного калифата», «великой империи <…> магометанского мира» [21, т. 7, с. 349]. В «Альфреде» такое же центральное место занимает проблема создания имперского мира. («В государстве должно быть так, как в Римской империи...» — говорит в драме главный герой [21, т. 7, с. 371]. Народ, в свою очередь, ожидает от монарха объединительных шагов ради избавления от «чужеземной собачьей власти» и от самоуправства «своих», местных фео- далов, поступающих с населением не менее грабительски [21, т. 7, с. 358].) Общность государственной проблематики в «Ал-Мамуне» и «Аль- фреде» объясняется в первую очередь тем, что «монархическая» тема явля- ется главенствующей для тех самых гоголевских лекций университетского курса, которые послужили основой для статьи и драмы. Подготовленная Гоголем летом 1834 г. книга «История Средних веков. Курс лекций...» от- крывается многозначительной начальной лекцией «Взгляд на состояние [Западной] Римской империи в последнее время ее существования и на причины, произведшие разрушение ее» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 8, с. 141]. Как уже говорилось, «проспект» для обоих произведений — «Ал-Мамуна» и «Альфреда» — содержится в гоголевской программе университетских лекций. Период, изображенный в «Ал-Мамуне», ха- рактеризуется в «проспекте» строками о «разделении, расстройстве и Русская литература / И.А. Виноградов 135 разрушении» арабской государственности [21, т. 8, с. 132]; содержанию «Альфреда» соответствуют строки, тоже определяющие государственную проблематику как связующую для изображаемой эпохи: «Встреча с Аль- фредом. Мудрые распоряжения этого государя <…> и польза, принесенная государству» [21, т. 8, с. 133]. Содержание гоголевских лекций и подробной предварительной про- граммы курса, сама проблематика «Ал-Мамуна» и «Альфреда» однознач- но свидетельствуют, что, как в лекциях, так и в историях об Ал-Мамуне и Альфреде главное внимание Гоголь сосредоточивает на проблемах государ- ственной власти. Для понимания того, насколько важной является «государственная» составляющая для проблематики «Ал-Мамуна», следует, в частности, иметь в виду, что эта статья, по-видимому, явилась прямым результатом работы Гоголя над задуманным незадолго перед тем сочинением с показательным названием «Тракт<ат> о Правлении» — т. е. над произведением, прямо по- священном проблеме государственности. (Заглавие «Тракт<ат> о Правле- нии» встречается во втором плане «Арабесок», датируемом концом авгу- ста — сентябрем 1834 г.; название «Ал-Мамун» в нем еще отсутствует) [5, т. 2, с. 343].) Еще одним важным свидетельством исключительной значимости го- сударственных проблем для содержания «Ал-Мамуна» может служить то, что спустя много лет к идеям своей ранней статьи Гоголь вернулся в извест- ной книге «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Проблема общественного и государственного устройства имеет для этой книги перво- степенное значение. На тесную связь между «Ал-Мамуном» и содержанием «Выбранных мест...» впервые указал в 1996 г. А.Б. Куделин. Исследователь подчеркнул, что «итогом всех <…> ошибок Ал-Мамуна стали бесчислен- ные беды, свалившиеся на его государство», и указал, что «занятия исто- рией стимулировали вызревание историко-политических идей Гоголя»: «В “Ал-Мамуне” Гоголь <еще> не развивает мысль о деятельности монар- ха “в азиатских образах правления, не имеющих определенных законов”, однако представление о его “необыкновенной” роли при подобном образе правления весьма близко идее “полномощного монарха”, стоящего “выше самого закона” и “умягчающего закон”, получившей впоследствии разра- ботку и необходимые уточнения в “Выбранных местах”» [12, с. 301, 303, Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 136 308–309; 13, с. 420, 422, 428]. Вполне основательно и замечание исследова- теля о том, что в ранней гоголевской статье «чувствуется напряжение сжа- той пружины, которая, если ее выпустить за пределы текста, может мощно распрямиться» [12, с. 297; 13, с. 416]. Содержание «Ал-Мамуна» отзывается не только в статьях «Выбранных мест...», но и в целом ряде других гоголев- ских произведений. 3. Повесть, статья и драма: эволюция замысла В «Ал-Мамуне» тема государственности последовательно раскры- вается через детальное сопоставление правления двух арабских халифов. Первый, деяния которого Гоголь рассматривает в статье, — халиф Харун ар-Рашид (или «Аарон Праведный»), прославленный в сказках «Тысячи и одной ночи». Это, по сути, мудрый «педагог» нации, образцовый власти- тель, который «постигнул все разнообразные способности своего народа» [21, т. 7, с. 349]. Второй халиф — сын Харуна Ал-Мамун, — наследник, раз- рушивший дело отца. Ал-Мамун, «исполненный истинной жажды просве- щения», «не понял» своего народа и стал «гонителем своих подданных» [21, т. 7, с. 350, 354]. Сюжетно-сопоставительная «параллельная» линия «Ал-Мамуна» (выдержанная, с очевидностью, в духе «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха) не осталась в 1830-х гг. принадлежностью лишь одного гоголев- ского произведения. В те же годы значимые сопоставления, поднятые в ста- тье, нашли воплощение в еще двух гоголевских сочинениях. Сходным образом, как «Ал-Мамун», заканчиваются, во-первых, го- голевские «Старосветские помещики» (повесть, написанная одновременно со статьей о халифах — в 1834 г.). В патриархальную идиллию, изображен- ную в этом произведении, разрушительно вторгается подобный недаль- новидному Ал-Мамуну наследник имения, «страшный реформатор» [21, т. 1/2, с. 302] — доведший в финале благополучное «старосветское» хозяй- ство до разорения. В «Альфреде», к созданию которого Гоголь приступил спустя год по- сле завершения «Старосветских помещиков» (и «Ал-Мамуна»), прослежи- ваются те же процессы — негативные и позитивные, одинаково значимые для государственного устройства. Отличаются лишь композиционно-сю- жетные способы подачи материала. Развивая в новом произведении преж- Русская литература / И.А. Виноградов 137 ние размышления, Гоголь вносит в сюжетную основу по крайней мере два важных новшества. Первое отличие «Альфреда» от «Ал-Мамуна» (и «Старосветских по- мещиков») в идейно-фабульном отношении заключается в том, что сопо- ставление двух типов правителей (или владельцев) Гоголь рассматривает на примере лишь одного героя (а не двух, как в статье и повести). Из одного об- раза государственного деятеля в другой единственный главный герой пьесы Альфред перерождается сам по ходу драмы. Второе существенное отличие состоит в том, что в драме избира- ется, сравнительно со статьей и повестью, иной порядок движения: не от «плюса» к «минусу» (от Гаруна к Мамуну, от «старосветских» помещиков к неразумному наследнику-реформатору, — «накупившему шесть прекрас- ных английских серпов, приколотившему к каждой избе особенный нумер» и доведшему имение до опеки [21, т. 1/2, с. 302]), а в обратном направле- нии. Путь, который предстоит совершить Альфреду, ведет от отрицатель- ного к положительному: от разрушающей, в начале поприща, деятельности опрометчивого преобразователя (т. е. от самонадеянного «Мамуна» статьи и «страшного реформатора» повести) к мудрому продолжателю тради- ций и разумному хранителю патриархальности в финале (т. е. к «Гаруну» и «благословенному» быту «старосветских помещиков»). Принимая во внимание означенные параллели, можно сказать, что «Ал-Мамун», «Старосветские помещики» и последующий «Альфред» яви- лись для Гоголя в 1830-х гг. реализаций некоего единого идейно-тематиче- ского комплекса, общего замысла, который с каждым новым произведени- ем получал свое особое художественное воплощение — каждый раз с новой системой образов — с героями в новых историко-бытовых «костюмах». 4. «Ал-Мамун» и второй том «Мертвых душ» Указанный единый идейно-художественный контекст, определив- ший создание сразу трех произведений — «Старосветских помещиков», «Ал-Мамуна » и «Альфреда», — оказался для писательской биографии Гоголя настолько значимым и существенным, что на неоконченной драме творческое воплощение волновавшей его в 1830-е гг. проблематики не за- вершилось. Порождая новые и новые смыслы, этот оказавшийся чрезвы- чайно «живучим» в гоголевском творчестве «сюжет» вновь обратил на себя Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 138 пристальное внимание писателя в конце 1830–1840-х гг. Тема, трижды во- площенная в ранних произведениях (в повести, статье, драме), вновь стала предметом его художественной интерпретации при создании второго тома «Мертвых душ». (Как свидетельствуют факты, работа над вторым томом поэмы началась уже в 1839–1840‑м гг. — т. е. еще до окончания ее первой части в 1842 г.; см.: [5, т. 3, с. 130]). Типы «полярных» государственных дея- телей — мудрого «хранителя» и неразумного «реформатора» (т. е. «Гаруна » и «Мамуна») — Гоголь вывел во втором томе в новых художественных об- разах — в выразительных типах двух противоположных друг другу школь- ных наставников юного воспитанника Тентетникова в первой главе [8, с. 120–124]. С одной стороны, во втором томе изображается умный, вниматель- ный к своим подопечным педагог Александр Петрович (с очевидностью яв- ляющий собой тип «старосветского» Гаруна), с другой — описан ограничен- ный и бездарный преобразователь школьного дела Федор Иванович (тип недальновидного реформатора Мамуна). Характеризуемый в поэме крайне негативно, последний наставник сменил прежнего школьного педагога по- сле его смерти (так же, как в истории сменил Гаруна Ал-Мамун). Вместо преподаваемой прежним учителем, Александром Петро- вичем, «живой» науки — и заведенных им разумных, вдохновляющих учеников к полезной деятельности порядков — новый, не отвечающий преподавательскому поприщу педагог ввел в училище подозрительное пре- следование «провинившихся» и радикальную реформу образования на схо- ластический, новомодный лад (в полной мере наследуя в этом халифу Ма- муну, приучавшему арабских подданных к новейшей западной схоластике). Федор Иванович во всем стал разительным контрастом прежнему педагогу (как Мамун Гаруну): «Налег <…> на какие-то внешние порядки, стал требо- вать от детей того, чего можно требовать только от взрослых. В свободной их развязности почудилось ему что-то необузданное. <…> Выписаны были новые преподаватели, с новыми взглядами и новыми углами и точками воз- зрений. Забросали слушателей множеством новых терминов и слов; пока- зали они в своем изложении и логическую связь, и горячку собственного увлечения, но, увы! не было только жизни в самой науке. Мертвечиной ото- звалась в устах их мертвая наука» [21, т. 5, с. 376–377]. В результате, как и Мамун, «директор училища» Федор Иванович породил в своих подопеч- Русская литература / И.А. Виноградов 139 ных резко «оппозиционные» настроения и поступки: «Все пошло навыво- рот. Потерялось уважение к начальству и власти: стали насмехаться и над наставниками и над преподавателями. Директора стали называть Федькой, Булкой и другими разными именами. Разврат завелся уже вовсе не детский: завелись такие дела, что нужно было многих выключить и выгнать. В два года узнать нельзя было заведения» [21, т. 5, с. 377]. (Следует попутно отметить, что в «полярных» героях-наставниках Го- голь вновь вернулся к первоначальным — как в «Ал-Мамуне» и «Старосвет- ских помещиках» — форме и последовательности в изложении темы, прибег- нув опять к контрастному сопоставлению двух образов (в отличие от одного в «Альфреде») и к нисхождению от позитивного к негативному — сравнитель- но с обратным движением в драме — возрастанием Альфреда от ошибок и заблуждений начального периода к мудрому правлению в финале.) Показательно, что главная преобразовательная ошибка реформа- тора Мамуна была совершена им именно в «педагогической» области, она проявилась в неверных образовательных реформах. По словам Гоголя, реформатор «упустил из вида великую истину, что образование черпается из самого же народа, что просвещение наносное должно быть в такой сте- пени заимствовано, сколько может оно помогать собственному развитию, но что развиваться народ должен из своих же национальных стихий»: «Но для араба поле подвигов было заграждено этим бесплодным чужестранным просвещением» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 7, с. 351–352]. Позднее, как бы прямо подразумевая своих недальновидных «педа- гогов» халифа Ал-Мамуна и директора училища Федора Ивановича, Гоголь 29 июля (н. ст.) 1842 г. писал Д.Е. Бенардаки: «Ваш сын <…> уже находится в тех летах, когда <…> становится живее к принятию всего. В эти годы имеют обычай загромаживать множеством наук и предметов и, чем более видят восприимчивости, тем более подносят ему [разнородного] со всех сторон. Нужно, чтобы наука памяти не отнимала свободы мыслить» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 12, с. 73]. Итак, оппозиция «охранитель» — «реформатор» была актуальной для Гоголя не только в 1830-е гг.; она продолжала составлять предмет его настойчивых размышлений и в позднейший период. Этой теме были по- священы не только три ранних произведения, но и художественный сюжет 1840-х гг. В совокупности многолетний творческий процесс, сосредоточен- Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 140 ный на разработке единой проблематики, дает возможность проанализиро- вать указанную тему во всех ее многообразных проявлениях, на материале по крайней мере четырех, тесно связанных друг с другом произведений. 5. Халиф-космополит Одним из принципиальных вопросов, которые решал Гоголь при создании взаимосвязанных образов «реформаторов» и «хранителей», было уяснение того, в чем заключалось, в конкретных и частных проявлениях, главное «неразумие» всех скороспелых преобразователей наций и поко- лений, представителей государственности (и образовательной политики) разных эпох. Такое же его неизменное внимание вызывала и тема разру- шительной оппозиционности, которая неизбежно возникала вследствие не- продуманных действий реформаторов. Оба этих явления стали предметом художественного анализа как в «Ал-Мамуне», так и в «Альфреде». Вопрос о недальновидности самонадеянных преобразователей об- щества Гоголь подробным образом анализировал в первом произведении. Неумелого реформатора арабской «нации» Мамуна он называл отвлечен- ным «философом-теоретиком», халифом-«космополитом»: «Космополи- тизм Ал-Мамуна, открывавшего вход в государство ученым всех партий <…> зашел <…> далеко. <…> ...Народ уже терял любовь к своему калифу. [Правление Ал-Мамуна отзывалось <…> космополитизмом. Он был фило- соф-теоретик, а не <…> практик], каким бы должен быть государь» [19, т. 8, с. 79, 631; 20, с. 116, 384]. В черновой редакции «Ал-Мамуна» «космополитизм» преобразо- вателя был также обозначен через несколько упоминаний об «иностран- цах» — тех лицах, опираясь на которых халиф проводил свои реформы. Напечатанные в «Арабесках» две фразы: «Выгоды, которые в Государстве получали Христиане, не могли не возродить в <…> его подданных нена- висти...» [17, с. 282]; «Христиане <…> стали наконец вмешиваться в адми- нистративные должности...» [17, с. 283] — в черновике статьи выглядели следующим образом: «Выгоды, которые получали в государстве одни Ино- странцы, не могли не возродить в <…> его подданных ненависти...» [20, с. 116, 384]; «Иностранцы нача<ли> наконец получать и административные должности...» [20, с. 117, 384]. Таким образом, вместо слова «христиане» сначала Гоголь дважды употребил слово «иностранцы»; оно еще более под- Русская литература / И.А. Виноградов 141 черкивало игнорирование реформатором Мамуном национальных интере- сов народа. (В окончательной редакции и то, и другое слово — «христиане» и «иностранцы» — встречаются вместе лишь раз: «Народ <…> за <…> по- кровительство Христианам и привязанность к иностранцам обвинял <…> Калифа в <…> ереси» [17, с. 286].) В качестве представителей «космополитической», «наносной» для арабского мира культуры [21, т. 7, с. 351], которую внедрял среди своих подданных Ал-Мамун — халиф с «полугреческим образом мыслей» [21, т. 7, с. 353], Гоголь называет неоплатонических философов, которые, по его словам, несли христианство в искаженной, «обезображенной» форме. Подразумевая не вполне христианский характер этой «новой» религиоз- ности, исходившей от беглых греков-византийцев в окружении Мамуна, Гоголь в другой статье «Арабесок» — «Об архитектуре нынешнего вре- мени» — замечал, что «византийцы <…> неудачно привили христианство к своей языческой жизни, дряхлой, лишенной свежести» [21, т. 7, с. 257]. Ал-Мамун, будучи последовательным адептом греческого неоплатонизма, желая, из благих побуждений, приобщить арабов к этой культуре, наводнил Багдад чужеземными «теоретическими» философами — последователями отвлеченной, бесплодной схоластики («схолацизма»), лишь маскирующей- ся «христианскими формами» (на деле заключающей в себе «дряхлые», увядающие «начала политеизма» — язычества). Согласно гоголевской оценке, неоплатоническая схоластика являла собой не опыт посильного постижения евангельского благовестия, но мертвящую обольстительную «кучу слов», «дерзко обезобразивших идеи христианства» [21, т. 7, с. 351]. (Хотя в 1830-х гг. в оценке византийского наследия Гоголь исходил по преимуществу из сочинений западных авторов — за неимением в ту пору других, более объективных пособий (негативный образ православной Ви- зантии является во многом порождением западной историографии, в част- ности французского историка Ш. Лебо [5, т. 7, с. 87–90]), однако критиче- ские высказывания Гоголя в адрес неоплатонизма были небеспочвенны. По замечанию авторитетного исследователя, «классификация чувств по их мо- ральной ценности была совершенно чужда новоплатонизму» [15, с. 268]). Критическую оценку неоплатоников, произвольные теории которых ведут, по наблюдениям Гоголя, к «утрате национальности» и угасанию народной «религиозности» [21, т. 8, с. 124], писатель дал в еще двух своих работах Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 142 исторического характера — в отдельных набросках 1830-х гг. «Новоплато- нические Александрийцы» и «Александр <Македонский>» (см.: [21, т. 8, с. 124–126]). Проповедь чуждого «пламенным» арабам абстрактного псевдо-хри- стианства и составила, по Гоголю, суть космополитической, разрушитель- ной деятельности «просветителя» Мамуна. 6. Особенности арабской религиозности Вопрос о национальных особенностях, которые следует учитывать в государственном управлении и образовании — чтобы не повторять оши- бок «космополита» Мамуна, Гоголь детально рассмотрел, сравнивая дея- тельность этого героя с правлением Гаруна, правителя полностью соответ- ствующего местным условиям и потребностям. Согласно Гоголю, в своей мудрой политике этот халиф являлся в полной мере продолжателем дела самого основателя ислама Магомета (Мохаммеда), «преобразовавшего всю Аравию в одну нацию» [21, т. 8, с. 174]. В этом Гарун стал полноправным арабским «халифом» не только по имени, но и по самой сути. Буквальное значение слова «халиф» (наместник, заместитель; арабск.) подразумевает наследование Магомету. Тип Гаруна — это, по Гоголю, в значительной сте- пени тип самого Магомета. Подробную характеристику исламского пророка Гоголь дал в универ- ситетской лекции 1834 г. «Первобытная жизнь арабов. Переворот в образо- вании нации, произведенный Магометом...». По словам Гоголя, Магомет, озабоченный «раздроблением» страны (стремящийся создать среди ара- бов единую государственность), оставил соотечественникам религиозное учение и «правила, приспособленные к жизни и климату» [21, т. 8, с. 175]. Согласно этой лекции, создатель Корана, «желая сильнее действовать на пламенную, чувственную природу арабов, обещал рай, облеченный всею роскошью восточных красок»: «Пророк умер (на 63 году), но нация оста- лась после него соединенною силою религии и энтузиазма» [21, т. 8, с. 174]. Со своей стороны Гарун «прививал» «просвещение чужеземное» к своему народу лишь в той «степени», чтобы, по словам Гоголя, «помочь развитию» его «собственного» образования, так что его подданные, несмо- тря на то что уже «перешли эпоху своего фанатизма», по-прежнему «были исполнены энтузиазма, и огненные страницы Корана перелистывались Русская литература / И.А. Виноградов 143 <ими> с тем же благоговением, исполнялись так же раболепно» [21, т. 7, с. 349]. Упомянутую лекцию «Первобытная жизнь арабов. Переворот в об- разовании нации, произведенный Магометом...» Гоголь прямо начинает с характеристики географических особенностей, определивших главные черты арабской «нации»: «На образование арабов произвели глубокое вли- яние почва и климат страны. Полуостров аравийский представляет слияние двух сильных противоположностей: растительной и губящей сил природы. Безводие, кипящие пески, каменные пустыни, смертоносный ветер самум делают почти три четверти земель вовсе необитаемыми. Оазы очень редки и своим небольшим пространством земли могли только служить времен- ным убежищем. <…> ...Сильное воображение и склонность к вымыслам по- этическим <…> <были> воздвигнуты резкою противуположностию страны. <…> Магомет <…> склонный к мечтательности <…> получил идею о преоб- разовании религии, видя слабое влияние ее над арабами и раздробление их нации» [21, т. 8, с. 172–174]. Именно игнорирование местных условий, определивших лицо на- ции, явилось главной причиной неудач в «благих», по начальному замыслу, преобразованиях неразумного сына Гаруна Ал-Мамуна, с его неумеренным, радикальным рвением в неоплатоническом, «греческом» «просвещении» подданных: «Исполненный ума чисто теоретического <…> он не мог не видеть всех <…> нелепостей, которые вырывались <…> в постановлениях исступленного творца Корана. <…> Ему нелепее <…> всего казался Магоме- тов рай, куда араб переносил всю чувственную земную жизнь свою... <…> ...Ал-Мамун не принял в соображение того, что это постановление извер- глось из огненного аравийского климата, из огненной природы араба, что этот рай для магометанина есть великий оаз среди пустыни его жизни... <…> Мысль, что и он будет наконец находиться среди гурий <…> одна могла быть доступна для такой чувственности и цветистости воображения, каким природа наделила араба <…> ...Может быть, с дальнейшим только развити- ем <…> могла нечувствительно очиститься его вера. Но Ал-Мамун не по- стигал азиатской природы своих подданных. <…> ...Он дал поучительный урок. Он показал собою государя, который при всем желании блага <…> при самоотвержении и необыкновенной страсти к наукам был <…> одною из главных пружин, ускоривших падение государства» [21, т. 7, с. 353–354]. Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 144 Очевидно, учитывать местные особенности и специфический мента- литет своих подданных должен был научиться со временем и другой гого- левский герой-правитель — английский король Альфред, не считавшийся сначала с национальными традициями и обычаями собственной страны. 7. Преобразования и духовное состояние общества Главная ошибка халифа-«космополита» Ал-Мамуна заключалась, согласно Гоголю, в том, что, вводя среди подданных, в качестве альтерна- тивы «огненному» Корану, «более достойный», по его мнению, полухри- стианский-полуязыческий неоплатонизм, он принялся истреблять «пла- менную» религиозность арабов [21, т. 7, с. 349; 21, т. 8, с. 174], тогда как ему следовало лишь направить этот горячий «энтузиазм» [21, т. 7, с. 352–353; 21, т. 8, с. 174–175] в нужное русло — так, как, по Гоголю, это произошло при крещении народов средневековой Европы. Согласно гоголевской оценке, языческая религиозность, вступившая в ожесточенное сопротивление хри- стианству, содержала в себе одновременно и некоторые начальные понятия о Боге и бессмертии, а потому, в некоторой мере и до определенной степени, служила также питательной почвой для евангельской проповеди. В заметке 1830‑х гг. «История духовной власти в Средние веки» Гоголь писал: «Вера и глубокое почитание варварскими народами жрецов дают в самом начале силу христианским священникам и духовенству» [21, т. 8, с. 187]. В лекции «Взгляд на земли Западной империи по занятии их народами германскими» он повторял: «Председательствовали <…> вместо прежних друидов и жре- цов епископы, положившие таким образом начало своего сильного влия- ния» [21, т. 8, с. 154]. Теме древней, важной в возрастании первобытного человечества ре- лигиозности Гоголь существенное внимание уделил в тех же «Арабесках» (где был помещен «Ал-Мамун»). Говоря в этом разнообразном цикле о ре- лигиозных верованиях древних, Гоголь замечал: «Жажда бессмертия уже кипит и в неразвившемся человеке» (статья «О движении народов в кон- це V века» [21, т. 7, с. 329]). В другом произведении «Арабесок» — в ста- тье «Об архитектуре нынешнего времени» — Гоголь добавлял: «Изумление овладевает духом, когда видишь, как почти дикий <…> человек <…> был <…> проникнут и восторжен мыслью о божестве...» [21, т. 7, с. 266]. В статье «Скульптура, живопись и музыка» он пояснял: «Великий Зиждитель мира Русская литература / И.А. Виноградов 145 <…> дикому, еще не развернувшемуся человеку <…> вдвинул мысль о зод- честве. Простыми, без помощи механизма, силами <…> <тот> ворочает гра- нитную гору <…> громоздит ее к небу и повергается ниц перед безобразным ее величием. Древнему, ясному, чувственному миру послал Он прекрасную скульптуру, принесшую чистую, стыдливую красоту, — и весь древний мир обратился в фимиам красоте. Эстетическое чувство красоты слило его в одну гармонию и удержало от грубых наслаждений» [21, т. 6, с. 288]. Мысль о плодотворности древних религиозных верований (гармо- ничных для человека патриархального прошлого) детально воплощена Гоголем в еще одном произведении «Арабесок» — в эссе «Жизнь»: здесь изображены разные формы постижения Бога и бессмертия народами Егип- та, Греции, Рима — в сравнении с грядущей, преображающей мир христиан- ской эпохой [3, с. 256–263]. Несколько лет спустя представление об исконной религиозности древнего человечества (первобытного человека, «пребывавшего во тьме язычества и лишенного <настоящего> Боговедения») Гоголь высказывал во «Вступлении» к «Размышлениям о Божественной Литургии» (1842–1852) [21, т. 6, с. 349]. Согласно неизменным убеждениям писателя, даже испол- ненные языческих суеверий старинные народные сказки («Там чудеса: там леший бродит…» [24, с. 7]) обладают — в сравнении с человеком, утратив- шим всякую веру, — живительной силой, ибо несут в себе породившую их веру в загробный мир. Смешанный с суевериями страх перед потусторонни- ми силами играет немаловажную роль в ранних гоголевских «сказках»-по- вестях «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (см.: [4, с. 6–88]). Мысль о позитивности и плодотворности «светлых» религиозных убеждений, свойственных «не развившемуся» древнему человеку, Гоголь воплотил еще в 1827 г. в юношеской поэме «Ганце Кюхельгартен»: «Под портиком божественный мудрец / Ведет высокое о дольнем мире слово; / Кому за доблести бессмертие готово, / Кому позор, кому венец» [21, т. 7, с. 19] (см. подробнее: [4, с. 24]). С этими размышлениями прямо перекли- кается многозначительное замечание в заглавной лекции гоголевского уни- верситетского курса «Взгляд на состояние Римской империи в последнее время ее существования...» о том, что «политеизм обессиленный, давно сокрушенный в своих началах, исполнялся только наружно»: «Суеверие и даже колдовство воцарилось в недре этого странно смешанного общества» Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 146 [21, т. 8, с. 142]. Это наблюдение относится к дохристианской эпохе, ког- да начала древних верований, насущных для «не развившегося» человека, были поколеблены. Соответствующее высказывание о «лишенных энергии началах политеизма, обратившихся в кучу слов» [21, т. 7, с. 351] (это вы- ражение вполне определенно подразумевает важную «энергию» древних религиозных «начал»), содержится и в самой статье «Ал-Мамун», где речь тоже идет об утрате арабами веры, о подмене ее бесплодной «новоплатони- ческой» схоластикой. Размышления о позитивности древних, полных «энергии» верова- ний встречаются также в статье «Взгляд на составление Малороссии» (тоже напечатанной в «Арабесках»; в этой статье говорится о том, что сравнитель- но с «хладнокровным зверством», даже «суеверия» и народные «предрас- судки» отличаются завидным «благородством» [21, т. 7, с. 161]; см. ниже). Еще раз эти размышления отзываются в статье-лекции Гоголя «О движении народов в конце V века» (в характеристике «грубого», но проникнутого глу- бокой религиозностью «варвара» Аттилы, называвшего себя «бичом Божи- им, посланным для того, чтобы исправить мир» [21, т. 7, с. 343]). Эти же суждения свойственны для гоголевского «Обозрения всеобщей истории» 1835 г., где писатель, размышляя о допотопном человечестве, указывал, что люди тогда «не умели писать <…> но имели познание о Существе Вы- сочайшем, и отправляли некоторое служение Ему» [21, т. 8, с. 84]. — Срав- нительно с этим историческим религиозным экскурсом, дьячок-рассказчик гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» не без сарказма замечает, что ныне «много наберется таких умников, пописывающих по судам и чи- тающих даже гражданскую грамоту, которые, если дать им в руки простой Часослов, не разобрали бы ни аза в нем» [21, т. 1/2, с. 114]. «Набожность» древних была, по Гоголю, подчас не менее, но и бо- лее действенной и горячей, чем удручающее духовное «образование» со- временных «недорослей». В этой связи особое внимание Гоголь обращал на «усердную», слышимую и принимаемую Богом молитву поэта-язычника Гомера (об этом он упоминал в статье «Об Одиссее, переводимой Жуков- ским»: [21, т. 6, с. 29]). (Позднее архимандрит Феодор (Бухарев) по поводу этой гоголевской статьи, обращаясь к самому автору, замечал: «Бесценная мысль о не совершенном отвержении и язычников заветною Божиею любо- вию, избравшею Израиля, стоит того, чтобы упрочить ее за вашими воззре- Русская литература / И.А. Виноградов 147 ниями» [27, с. 23].) Упоминая в той же статье, посвященной «языческой» «Одиссее», о предлежащем каждому человеку религиозном долге, Гоголь вновь указывал, что пламенность и искренность чувств древнего человека составляют очевидный контраст «ленивому» исполнению долга современ- никами [21, т. 6, с. 28–29]. Здесь Гоголь как бы вновь «повторял» реплику дьячка-рассказчика о безграмотных, в духовном отношении, современных «умниках» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». 8. Ошибки радикализма В отношении к многочисленным дохристианским верованиям — к суевериям и предрассудкам, присущим древнему человеку, — имевшим, однако, в прошлом важное значение в противостоянии губительному безве- рию, т. е. сыгравшим роль позитивной религии, — Гоголь считал единствен- но правильным постепенное просвещение народа — а не насильственные, раздражающие его — и разрушающие государственное единство — «инкви- зиционные» меры. На примере халифа Ал-Мамуна в «арабской» статье он наглядно продемонстрировал, как нетерпимость в духовных вопросах тоже препятствует национальному единению. Говоря о попытках Ал-Мамуна истребить суеверия подданных, он писал: «Первым шагом к образованию своего народа он почитал истребление энтузиазма, того энтузиазма, кото- рый составлял существование народа аравийского, того энтузиазма, кото- рому он обязан был всем своим развитием и блестящею эпохою, подорвать который — значило подорвать политический состав всего государства» [21, т. 7, с. 353]. Мысль о том, что «веру» араба следует «очищать» постепенно и «нечувствительно», не приходила Мамуну в голову, «не постигавшему ази- атской природы своих подданных» [21, т. 7, с. 353]. Пример Ал-Мамуна, взятый Гоголем для назидания, носил, безусловно, широкий «прообразовательный» характер. Ошибки халифа, по Гоголю, не представляли собой ничего исключительного, принадлежащего лишь отдаленному арабскому прошлому. Эти ошибки составляют «общее место» (locus communis) мировой истории. Непродуманные решения меня- ли к худшему результаты политической деятельности и более значимых, по крайней мере в христианской истории, лиц. К примеру, такое же неразумие, как опрометчивая политика Ал-Мамуна, проявил, согласно историческим наблюдениям Гоголя, всемирно Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 148 известный, прославленный в Церкви представитель другой, предшествую- щей царствованию Мамуна эпохи — св. правоверный Юстиниан (Иустини- ан) Великий (около 482/483–565), император Византии. Как и Ал-Мамун, этот правитель тоже ослабил управляемое им государство своими опромет- чивыми действиями. Как следует из лекции Гоголя «Состояние Восточной Римской империи во время религиозных споров...», этот император допу- стил такую опрометчивость, введя насильственные меры против еретиков. Репрессивная политика византийского императора послужила в конечном счете возвышению противников Византии — тех же арабов (как уже отме- чалось, критическое отношение к византийскому наследию Гоголь, возмож- но, почерпнул в сочинениях западных авторов; см. раздел 5-й наст. статьи). В лекции о Восточной Римской империи Гоголь писал: «<К> циркам и бегам на колесницах <…> устремилась вся жизнь общественная. Участие, приня- тое в двух спорящих ристателях, было так сильно, что цвет платьев их, голу- бого и зеленого, сделался девизом двух партий, к которым присоединились и религиозные причины. Партию голубых большею частию составляли православные, на стороне зеленых были еретики. <…> ...Император решил прекратить партии сект <…> острием оружия и силою законов, но истощил собственные силы и обезлюдил провинции. Принятое им покровительство в цирке партии голубых дало им всю дерзость производить разбойничества и притеснения. Зеленые, лишенные покровительства законов, составили ожесточенную оппозицию уже против самого императора и правительства. Бунт и сражение, произведенное ожесточением партий, страшно опустоши- ли Константинополь, истребив около 30 тысяч жителей и обратив в пепел лучшие здания в городе» [21, т. 8, с. 169–170]. В начальной лекции своего университетского курса — «Взгляд на состояние [Западной] Римской империи в последнее время ее существова- ния и на причины, произведшие разрушение ее» — Гоголь отмечал похожие ошибки в отношении к подданным еще одного византийского императо- ра — св. равноапостольного Константина Великого (около 272–337). Тот, в свою очередь, тоже употребил в своем правлении непродуманные сред- ства — вместо христианского просвещения язычников прибегнул к гонени- ям против подданных: «Гонения, воздвигнутые на язычников, пробудили усыпленную жизнь внутри государства, взаимное сильное ожесточение между гражданами и заставили Константина вызвать войска, находивши- Русская литература / И.А. Виноградов 149 еся на границах, и разместить их во внутрь государства для прекращения мятежей. И таким образом границы империи остались открытыми для на- падений» [21, т. 8, с. 143–144]. Вместе с «арабским» Ал-Мамуном исторической критике Гоголя, за «родственные» ошибки во внутренней политике, неожиданно подверглись, таким образом, два выдающихся деятеля византийской истории. Следует в связи с этим подчеркнуть со всей определенностью, что обращение в «Ал-Мамуне» к «арабской» теме (как и использование в дальнейшем в «Аль- фреде» английской истории) отнюдь не было связано с какими-то особыми «симпатиями» Гоголя к аравийской (или английской) культуре (несмотря на содержащуюся у Гоголя определенную критику в адрес Византии). Сам Го- голь по поводу своих исторических штудий признавался: «Прошедшее <…> и отдаленное возлюбляется по мере его надобности и потребности в настоя- щем» [21, т. 13, с. 11]; «У меня не было влеченья к прошедшему. Предмет мой была современность в ее нынешнем быту…» [21, т. 6, с. 231]. Рассматривая арабский, английский (или, к примеру, столь же «от- даленный» католический) миры, Гоголь как историк и художник продол- жал оставаться при этом писателем русским (и мыслителем православным). В одной из статей «Арабесок» сам Гоголь на этот счет замечал: «Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии»(«Несколько слов о Пушкине» [21, т. 7, с. 275]). Конкретно привлечение в статье и драме арабских и английских исторических реалий объяснялось, очевидно, преимущественно цензур- ными условиями. Для своих историко-литературных произведений сам Гоголь, вполне вероятно, предпочел бы фигуру одного из прославленных византийских императоров. Политические ошибки двух важных историче- ских деятелей Византии, упоминаемые в его университетских лекциях, тем более «подходили» к замыслам писателя, что первый из басилевсов начи- нал как язычник, а при втором (и позднее при его наследниках) византий- ская империя стала распадаться. Однако осуществить художественное исследование общественных и государственных преобразований на примерах прославленных в Церкви Константина и Юстиниана Великих писатель заведомо не мог — прежде Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 150 всего из-за сложившейся цензурной практики. Проследить путь выдаю- щегося государственного деятеля, становления и роста видного полити- ка от отрицательного к положительному, т. е. проложить в литературном произведении исторический «путь Альфреда», опираясь не на «далекое» английское прошлое, а на более показательные и близкие примеры визан- тийской истории, обратившись к житиям св. равноапостольного импера- тора и св. правоверного царя, было, по тогдашним цензурным правилам, невозможно. Все, что было связано с религиозным почитанием и культом, к печати в светских произведениях цензурой в то время не допускалось (см.: [6, с. 341–347]). Именно вследствие цензурного запрета на духовную про- блематику, связанную с церковным наследием, Гоголь, по всей вероятности, и избрал для своих размышлений «отдаленные» примеры — обратившись к истории «чужеземных» государственных преобразователей и полити- ков — лиц, «изолированных» от благоверных царей и князей, почитаемых в Русской Церкви. Тем не менее выбор этих «отдаленных», но не менее про- славленных в мировой истории лиц — арабского и английского правите- лей — вполне определенно соответствовал и вниманию Гоголя к деятель- ности канонизированных Церковью Константина и Юстиниана. Первый из назначенных Гоголем для образного воплощения политических деятелей — Гарун ар-Рашид — прославлен как «праведный» властитель мусульманского мира («ар-Рашид» — праведный; арабск.). Второй — Альфред Великий — тоже святой правитель — он признан таковым в иной христианской кон- фессии (об этом см. ниже). К обсуждению и изображению прославленных исторических личностей, принадлежащих к иным религиозным традициям, у российской цензуры претензий обычно не возникало. С другой стороны, и пример мудрого государственного правите- ля «праведного» Гаруна был, в свою очередь, не единственным среди тех «положительных» лиц, которые были известны Гоголю из истории. Чер- ты «идеального» политика, подобного арабскому халифу, он отмечал, в частности, в литовском князе Гедимине (посвятив этому историческому деятелю несколько строк в статье «Взгляд на составление Малороссии»): «Гедимин был человек ума крепкого, был политик, несмотря на видимую свою дикость и свое невежественное время. Он умел сохранить дружбу с татарами, владея отнятыми у них землями и не платя никакой дани. Этот дикий политик, не знавший письма и поклонявшийся языческому богу, ни Русская литература / И.А. Виноградов 151 у одного из покоренных им народов не изменил обычаев и древнего прав- ления: всё оставил по-прежнему, подтвердил все привилегии и старшинам строго приказал уважать народные права, нигде даже не означил пути сво- его опустошением» [21, т. 7, с. 164]; «Народ при своем князе Гедимине сде- лался самым видным на огромном северо-востоке Европы» [21, т. 7, с. 163]. Таким образом, византийские Константин и Юстиниан Великие, арабский Гарун «Праведный» и столь же «великий», по своим заслугам в объединении земель, литовский князь-«язычник» Гедимин [21, т. 7, с. 163] являются в художественной галерее Гоголя прямыми «прообразами», ре- альными историческими «прототипами» и «образцами» для похожего на них «английского» героя — созданного позднее Гоголем образа короля Альфреда. (Оставляем в данном случае вопрос о том, насколько Гоголь то- чен в своих показаниях обо всех этих исторических лицах. В любом случае художник, даже основательно освоивший труды современных ему истори- ков, не всегда буквально следует, при создании литературного произведе- ния, документальным источникам. Художественный замысел дает ему на это «право». — Отличия исторического халифа Ал-Мамуна от изображен- ного Гоголем отмечены А.Б. Куделиным [12, с. 303–305; 13, с. 422–424].) От «идеальных» властителей — перечисленных «прототипов» Аль- фреда, Константина, Юстиниана, Гаруна и Гедимина — нового героя отли- чает лишь то, что на начальных порах своей деятельности он в полной мере поступал еще не как мудрый правитель, но лишь как «благородный» «тео- ретик» — как не искушенный в вопросах государственного строительства Ал-Мамун. Ошибки, свойственные Ал-Мамуну, Альфред только еще должен был исправить — преодолеть в самом себе — по мере своего становления и возмужания. Полный преобразовательских проектов, Альфред в начале своего царствования был столь же самонадеян, как арабский халиф. В част- ности, Альфред заносчиво полагал, что «государь должен повелевать всем по своему усмотрению, как ему захочется» [21, т. 7, с. 371]. По наблюдению исследователя [2, с. 279–280], эта реплика героя была написана Гоголем в точном соответствии с характеристикой первых семи лет политической дея- тельности Альфреда (871–878) в книге упомянутого французского истори- ка О. Тьерри «История завоевания Англии норманнами»: «Наполненный идеями о неограниченной власти, которые так часто встречаются у римских писателей, он жадно хотел политических реформ и составлял планы, веро- Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 152 ятно лучшие древних англо-саксонских обычаев, но которым не доставало согласия народа, не желавшего и не понимавшего их» [31, с. 111; 26, с. 89]. (Позднее похожие проблемы Гоголь решал в письме-статье «Близо- рукому приятелю» в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Гоголь предупреждал здесь своего адресата (начинавшего службу Ю.Ф. Самарина [10, с. 197–212]) против неразумных преобразовательных новшеств на госу- дарственном поприще [12, с. 311–312; 13, с. 431].) 9. Царь-патриот и проблемы оппозиционности О том, в каком идеальном облике государственного деятеля должен был предстать перед зрителем и читателем король Альфред в заключитель- ных актах гоголевской драмы, можно судить лишь предположительно, сле- дуя содержанию тех исторических источников, какими пользовался Гоголь в работе над пьесой, т. е. исходя из того, с какими чертами этот прославлен- ный преобразователь англосаксов вошел в историю. (Пьеса Гоголя осталась незавершенной; сохранившаяся рукопись содержит лишь первое действие и начало второго.) В Англиканской церкви Альфред Великий за свои исключительные заслуги в религиозно-политическом объединении и просвещении Англии (он является основателем четырех учебных заведений в Оксфорде, послу- живших началом Оксфордского университета) причислен к лику святых. В русском переводе 1805 г. книги английского историка Э. Гиббона (использованной Гоголем при написании и «Альфреда», и «Ал-Мамуна») Альфред сравнивается с Цезарем, императором Антонином, законодателем Ликургом и именуется «Царем-Патриотом»: «Англия от Датчан и Норма- нов претерпела те же бедствия, какие понесла земля твердая; с великою трудностию их изгнали или покорили победы Алфредовы. В глубочайшем мраке варварства доблесть Антонина, ученость и мужество Цезаря и зако- нодательный ум Ликургов совокупленными явились в сем Царе-Патриоте. Многие его учреждения пережили Норманское завоевание и способствова- ли составлению Английской конституции» [16, с. 7–8]. Решая в «Ал-Мамуне» и «Альфреде» проблемы политического харак- тера, Гоголь подвергал критике не только того или иного недальновидного правителя-реформатора, но и его противников — политических оппозицио- неров, радикализм которых был часто порождаем именно неразумными ре- Русская литература / И.А. Виноградов 153 формами. Тем не менее вины в разрушении и последующем падении государ- ства Гоголь не снимал и с этих на первый взгляд «законных» оспаривателей государственных преобразований. Среди представителей «оппозиционного фанатизма», порожденного космополитической политикой Ал-Мамуна, Го- голь называл «множество ослепленных сект», в том числе — самую «ужас- ную» «секту Карматианов <…> свирепствовавшую под именем Сирийских Убийц во время Крестовых походов» [17, с. 287]. (В данном упоминании Го- голь следовал цитированному выше изданию З.А. Буринского «Краткое на- чертание истории света, из сочинений Гиббона» 1805 г. Историк писал: «Сек- та отчаянных Фанатиков, называвшихся Карматианами, возмущали Ирак и Аравию. Убийцы Сирийские, столь ужасные во время Крестовых походов, были последняя их отрасль» [16, с. 4–5]; отмечено: [11, с. 422].) Под «Сирийскими Убийцами» подразумевалась исмаилитская сек- та ассасинов, одурманивавших себя перед битвой гашишем или опиумом. Эта средневековая реалия оставила след в нескольких европейских языках. Во французском, английском, итальянском, испанском слово «убийца» ве- дет свое происхождение от персидского «хашишин», т. е. гашиш: assassin (фр., англ.), assassino (ит.), asesino (исп.). (Про употребление опиума, до- бытого у безымянного «персиянина», говорится в другом произведении Го- голя той поры, повести «Невский проспект».) Согласно Гоголю, оппозиционность, появление которой бывает, в определенных условиях, почти неизбежно, может быть двух типов: либо преступная — направленная против законной власти и применяющая любые методы, в том числе крайние; либо благая и оправданная — «консерватив- ная оппозиционность» — трезво, без «отчаянной дерзости» [21, т. 7, с. 503] отстаивающая подлинные духовные ценности. В своем конспекте 1833 г. кни- ги другого английского историка — Г. Галлама, автора многотомного труда «Взгляд на состояние Европы в Средние века» [30], Гоголь, в частности, запи- сал: «Различие Италии от Швейцарии, добывающей свободу свою, чуждую заговоров несправедливых, кинжала и яда» [21, т. 8, с. 237]. Как и в изображении «Сирийских Убийц», в характеристике «рядо- вых» «арабских» и «британских» оппозиционеров, противящихся государ- ственным преобразованиям, Гоголь тоже был нелицеприятен. Гоголевское изображение «просвещаемой» среды в «Ал-Мамуне» и «Альфреде» носит порой весьма критический характер. Писатель не идеализирует ни «пла- Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 154 менный», «полный фанатизма» [21, т. 7, с. 351–352] арабский мир, ни окру- жение Альфреда, в котором тому приходится осуществлять свою объеди- нительную деятельность (ни, добавим, школьную среду педагога Федора Ивановича, в которой этот неразумный училищный «директор» пытается навести порядки). Подобно недостаткам самих правителей-преобразовате- лей, у их подопечных тоже есть свои пагубные проявления узости и ограни- ченной крайности, которые подрывают единство нации. По оценке Гоголя, Англия и англичане отдаленной «альфредовской» эпохи не только не спо- собны вызывать читательские и зрительские симпатии, но и вполне достой- ны самого сурового обличения и сатиры. Как отметил М.П. Алексеев, драму Гоголя с другими его произведе- ниями роднит «противопоставление насильно внедряемой культуры окру- жающей дикости» [2, с. 283]. Взгляд Гоголя на изображаемое им англий- ское прошлое во многом определяется однозначно негативной оценкой англичан, содержащейся в разделе «Англия англосаксонская» упомянутого гоголевского конспекта книги Г. Галлама «Взгляд на состояние Европы в Средние века». Содержание этого раздела было, как известно, не раз ис- пользовано Гоголем при написании «Альфреда». В этом разделе сообща- ется: «Ни один народ не был более англосакского предан грабительствам, ссорам и войнам за наследственные мщения фамилий. Налоги и штрафы за такие самоуправства с несостоятельных образовали банды, предавшиеся разбойничествам» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 8, с. 241]. В самой драме соответствующую критическую характеристику ту- земному окружению дает сам король Альфред, поставивший перед собой задачу «научить англосаксов искоренить грубость нравов, которая, как ста- рая кора, пристала к ним» [19, т. 5, с. 188]. Альфред предполагает «подвести под законы и укротить своевольное неустройство <…> беспокойных магна- тов государства, глядящих (по его словам. — И.В.) лесным <зверем>» [19, т. 5, с. 191] (курсив мой. — И.В.; слово «зверем» в автографе пропущено; впервые указанную конъектуру предложил внести в текст пьесы Гоголя его первый биограф П.А. Кулиш в 1856 г.; см.: [23, с. 299]). В отсутствии взаимопонимания монарха с просвещаемым народом «повинна», однако, не только «окружающая дикость». Сам Альфред во всех своих предприятиях ведет себя сначала, по замыслу Гоголя, во всем подобно «космополитическому» неразумному халифу Мамуну. Так, во втором дей- Русская литература / И.А. Виноградов 155 ствии приводятся явно опрометчивые упреки Альфреда в адрес отважного, горячо верующего тана-воина Кедоваллы (Кеодваллы). Убеждение послед- него в том, что за врагов-датчан «стоит демон» (разделяемое не только Ке- доваллой, но и другими героями пьесы, графом Эдвигом, простым «хри- стианином» Туркилом и всем народом [19, т. 5, с. 190, 175, 182]), Альфред называет «черным невежеством» и упрекает вассала в том, что тот «ничего» «не смыслит» в христианстве [21, т. 7, с. 374]. Альфред совершает здесь, по Гоголю, ту же ошибку, что и Ал-Мамун, который, вместо того, чтобы ис- пользовать религиозный энтузиазм подданных, — постепенно приводя их к истинной вере, — своей радикальной «просвещенностью» разрушает его. Согласно историческим источникам (с которыми Гоголь познакомился ча- стично по книге О. Тьерри), такое поведение Альфреда привело к тому, что «по истечении семи лет» «этот ученый король», сам «того не желая», стал «ненавистным» для подданных; датчане, «пользуясь равнодушием» наро- да к королю, «беспрепятственно» вошли в страну, и Альфред, оставленный всеми, «бежал, чтоб только спасти свою жизнь», так что некоторое время жил «под чужим именем, в хижине рыбака» («История завоевания Англии норманами...» О. Тьерри [31, с. 112–114; 26, с. 90]). По догадке М.П. Алексе- ева, «продолжением второго недописанного акта пьесы, очевидно, должна была бы служить сцена нарастающего у англо-саксонского дворянства не- довольства Альфредом и, может быть, сцена его нового поражения в бит- ве с датчанами» [1, с. 503]. «На это намекает и случайная запись Гоголя на переплете одной из тетрадей для записывания материалов: “К Альфреду. Вельможи что толкуют. Что Альфред не занимается охотой”. <…> Едва ли подлежит сомнению, что третий акт гоголевской пьесы должен был проис- ходить в хижине рыбака или в лесах и топях Сомерсетских, где, скрываясь под вымышленным именем, Альфред сколачивал вокруг себя партизанские отряды из англо-саксонских кёрлей» [2, с. 278]. Однако обстоятельства вскоре переменяются в пользу Альфреда. В отличие от Ал-Мамуна, этот герой должен был претерпевать неудачи с осуществлением своих преобразовательных проектов лишь в первые годы правления. С одной стороны, по словам О. Тьерри, англо-саксы убедились в том, что «бедствия завоевания несравненно тяжелее всего, чему они под- вергались в правление Альфреда, которое в свое время казалось им невыно- симым», «пожалели о прежнем быте и о своем короле единокровном» [31, Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 156 с. 115; 26, с. 91]. С другой — переменился и сам умудренный невзгодами Аль- фред. Таким образом герой драмы, сравнительно с «неудачником»-Ал-Ма- муном, в итоге должен был найти органичное сочетание национальных особенностей страны с вводимым просвещением — заслужив тем самым общественное и церковное признание. В этом отношении Альфред, будучи реальным историческим лицом, должен был стать, по замыслу Гоголя, поучительным примером для любой современной власти, ставящей перед собой задачи преобразования нации. В «царе-патриоте» Альфреде, помимо святости и его политической значимости для истории целого народа, Гоголя, очевидно, привлекала именно возможность совместить в одном персонаже, для назидания, как черты «неудачника» Ал-Мамуна, так и, с последующим преображением героя, достоинства «идеального» правителя, каким выве- ден в очерке Гоголя «Ал-Мамун» «образцовый» халиф Гарун ар-Рашид. Конец пьесы, по-видимому, «должен был служить прославлению короля, преодолевшего сопротивление вельмож и осуществляющего заду- манные им широкие реформы» [1, с. 503]. «К такому концу Гоголя обязы- вала историческая действительность, источники» [2, с. 282–283]. Впервые догадку о подобном завершении гоголевской драмы высказал еще в 1856 г. Н.Г. Чернышевский. Не затрагивая критический пафос Гоголя в отношении начальных, «неразумных» лет правления Альфреда, критик замечал, что «идея драмы была, как видно, изображение борьбы между невежеством и своеволием вельмож, угнетающих народ, среди своих мелких интриг и раз- доров забывающих о защите отечества, и Альфредом, распространителем просвещения и устроителем государственного порядка, смиряющим внеш- них и внутренних врагов» [29, с. 527]. «Всё содержание отрывка, — писал Чернышевский, — наводит на мысль, что выбор сюжета был внушен Гоголю возможностью найти аналогию между Петром Великим и Альфредом, ко- торый у него невольно напоминает читателю о просветителе земли русской, положившем основание перевесу ее над соседями, прежде безнаказанно ее терзавшими. Его Альфред несомненно был бы символическим апофеозом Петра» [29, с. 527]. В сохранившихся действиях драмы важно в то же время отметить на- мечающиеся черты сатиры, направленной на «невежество» просвещаемого Альфредом народа — народа, преданного «грабительствам, ссорам и вой- нам за наследственные мщения фамилий» [21, т. 8, с. 241]. По замечанию Русская литература / И.А. Виноградов 157 Гоголя в письме к М.П. Погодину от 1 февраля 1833 г., всевозможные про- тивники благих императорских преобразований (конкретно речь в письме шла о реформах Петра I) в том или ином художественном произведении, посвященном эпохе преобразований, должны быть «непременно <…> смеш- ны» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 10, с. 205]. В драме о деятельности англий- ского преобразователя Альфреда сам Гоголь прямо последовал своему со- вету. Такими же «смешными», как ожесточенные недоброжелатели Петра, в его пьесе должны были с очевидностью явиться противники Альфреда, «глядящие лесным зверем», — представляющие собой, согласно Гоголю, типичных представителей народа, который «более» всех других в истории был предан междоусобиям («Англия англосаксонская» [21, т. 8, с. 241]). Один из таких «лесных» оппозиционеров, которые в дальнейшем развитии драмы должны были бы предстать в сатирическом свете, намеча- ется, судя по сохранившимся наброскам, в первом действии в образе старого английского графа Эдвига. В ответ на обращение к нему короля помочь ему «разогнать варварство и невежество, в котором тяготеет Англосаксонская нация», тот отвечает репликой, которая вполне была бы уместна в сатири- ческой пьесе: «Я всегда готов. Пятьдесят вооруженных всадников всякую минуту может требовать государь» [21, т. 7, с. 369]. Позднее, спустя месяц после работы над «Альфредом», такими же «смешными», как английский оппозиционер монарха Эдвиг, стали у Гоголя нерадивые исполнители воли Государя, оппозиционные «лесные звери» в другом драматическом произведении — «банда» полуразночинных чинов- ников-взяточников в «Ревизоре» [9, с. 237–282]. (Нерадивых чиновников, представших на встречу с Хлестаковым «в полном параде и мундирах», «со- всем на военную ногу», автор сравнивает в пьесе с боевым «эскадроном» [18, с. 578, 581], а дача ими взятки воображаемому, присланному от Госуда- ря ревизору обставляется как военная кампания или взятие города шайкой мошенников. После успешно врученного подношения судья Ляпкин-Тяп- кин восклицает: «Город наш!» [18, с. 587; 6, с. 378].) Таким образом, наряду с обличением реформаторов, критический взгляд Гоголя неизменно вызывали и сами «реформируемые» (в «Ал-Мамуне », «Альфреде», «Ревизоре», «Мертвых душах»), т. е. сама почва, на которой осуществляют свою преобразовательную деятельность «просве- тители» разных народов. И те и другие одинаково подпадали под нелице- Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 158 приятное псаломское и апостольское обличение: «Вси уклонишася, вкупе неключими быша: несть творяй благостыню, несть до единаго» (Пс. 13: 3; см. также: Пс. 52: 4; Рим. 3: 12). 10. «Альфред» и новые замыслы Работа над драмой «Альфред» была оставлена Гоголем в конце ок- тября 1835 г. непосредственно в связи с началом работы над сатирическими произведениями из отечественной действительности — «Мертвыми душа- ми» и «Ревизором». В начале сентября 1835 г. А.С. Пушкин незадолго до отъезда из Петербурга в Михайловское (7 сентября) передал Гоголю, по собственному свидетельству писателя, сюжет «Мертвых душ». Немного позднее, вернувшись 23 октября 1835 г. из Михайловского в Петербург, поэт сообщил Гоголю и «мысль» «Ревизора». Особую значимость в преемственности гоголевских замыслов пред- ставляет то обстоятельство, что, приступив к «Ревизору», Гоголь, помимо сатирической составляющей, внес в новую пьесу и некоторые черты от только что оставленной драмы: опыт создания «Альфреда» тут же «приго- дился» Гоголю в работе над новым произведением. В основу «Ревизора» была положена мысль о последней «ревизии» человека на Страшном Суде — и о предваряющем это завершение мировой истории пагубном прельщении людей в апокалиптические времена фигурой антихриста (согласно апостольскому пророчеству, содержащемуся во Вто- ром послании св. апостола Павла к Солунянам: гл. 2, ст. 9–11) [4, с. 275–312]. С этими религиозными зачином и финалом «Ревизора», обрамля- ющими и определяющими все содержание пьесы, в «Альфреде» прямо пе- рекликается описание чувств ожидания и ужаса, испытываемых народом в приближении двух одинаково значимых, но вызывающих противоположные чувства лиц, — с одной стороны, лица спасителя, «христа» (Божиего пома- занника; греч.) — святого короля-«патриота» Альфреда, с другой — персо- нажа враждебного, губящего, «антихриста», — «морского короля»-пирата Губбо (имя героя перекликается, по созвучию, с словом «губить»; оно было образовано Гоголем от прозвища реального исторического лица, предводите- ля датчан Уббо (Ubba, Hubba); в русском переводе книги аббата П. де Рапена «История Англии», которой пользовался Гоголь при создании пьесы, вождь датчан называется исключительно как «Убба» [25, с. 463, 467, 475–476]). Русская литература / И.А. Виноградов 159 Кроме «Альфреда», в новой комедии одновременно отозвалось и содержание еще более раннего «Ал-Мамуна». Прибытие в уездный город «инкогнито»-ревизора прямо перекликается со строками статьи о том, что «Гарун умел ускорить весь административный государственный ход <…> страхом своей вездесущности»: «Наместники <…> опасались встретить всезрящего, переодетого калифа…» [21, т. 7, с. 348]. (О том, что в «переодетом » Хлестакове чиновники видят именно посланника Государя, было особо подчеркнуто Гоголем в 1841 г. во второй редакции пьесы. Боясь дать Хлестакову взятку, чиновники замечают: «Опасно <…> раскричится: <…> Скажет: <…> хотите, чтоб я изменил Государю?» [19, т. 4, с. 57, 460–461].) Оставшаяся незаконченной драма «Альфред» представляет собой попытку Гоголя эпического изображения народной жизни, подобного кар- тинам «Тараса Бульбы» и несохранившейся гоголевской <Драмы из эпохи Богдана Хмельницкого>. «Альфред» отражает не только «опыт единствен- ного художественного произведения, которое написано Гоголем на тему из всеобщей истории» [2, с. 243], но и настойчивое стремление писателя со- здать для русской сцены объединительную народно-патриотическую драму общенационального значения. С обращением осенью 1835 г. от «английского» «Альфреда» к обли- чительным «русским» произведениям — «Мертвым душам» и «Ревизору» в писательской судьбе Гоголя совершился новый, ставший к тому моменту уже традиционным для его писательской практики поворот от изображения позитивного примера (в случае с «Альфредом» — примера успешных пре- образований) к соответствующей негативно-сатирической картине. В этом «повороте» от положительного к отрицательному, от изображения «досто- инств» к обличению «недостатков» [21, т. 6, с. 216, 225] Гоголь следовал ло- гике к тому времени для него уже вполне привычной. Ранее он совершил этот переход, создавая, последовательно, «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Старосветских помещиков» и «Тараса Бульбу», а затем, возвращаясь к «негативному» пафосу, — повесть «Вий» (с сатирическим образом бурсака) и статью «Ал-Мамун» (с крити- ческим образом неразумного правителя и, одновременно, с примером поло- жительного государственного деятеля Гаруна). Оставив в связи с созданием «Ревизора» работу над «Альфредом» и едва начатым первым томом «Мертвых душ», Гоголь впоследствии, осенью Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 160 1836 г., к написанию поэмы вернулся; работа над драмой, однако, больше не возобновлялась. Творческим «аналогом» патриотического «Альфреда» стала создававшаяся Гоголем на протяжении 1836–1841 гг. «в роде» «Тараса Бульбы» неозаглавленная <Драма из эпохи Богдана Хмельницкого> (тоже оставшаяся неоконченной), а затем — вторая редакция самого «Тараса Бульбы». Будучи органичным развитием тем и проблем, поднятых Гоголем еще в первой редакции казацкой эпопеи, драма «Альфред», вместе с «Ста- росветскими помещиками» и «Ал-Мамуном», стала важным промежуточ- ным этапом этого многолетнего творческого процесса. 11. Гоголь как преобразователь Широкий взгляд Гоголя на проблемы реформаторской деятельности, исчерпывающий художнический анализ всех сторон процесса обществен- ного и государственного строительства, детальные характеристики и «про- светителей», и «просвещаемых», объективный, критический суд по отноше- нию к «правым» и «виноватым» — все это, вместе взятое, свидетельствует о том, что в своих размышлениях о социальных переустройствах писатель всеми силами и средствами старался избегать той «односторонности» и «близорукости», против которой предупреждал своих современников. Рассматривая неизменную, на протяжении многих лет критику Гого- лем неразумного реформаторства, было бы поэтому опрометчиво полагать, что, создавая негативные образы деятелей, бравшихся самонадеянно «пе- релицовывать» социальное устройство, Гоголь проявлял такую же недаль- новидность, какая была свойственна его героям, что в своих произведениях он был противником общественных изменений как таковых, проповедовал «застой». Ожидать такого от писателя-сатирика, обличителя нравов, было бы по меньшей мере странно. Действительно, в гоголевском наследии представлены многочис- ленные наглядные примеры неудачного реформаторства. Однако не менее многочисленны в галерее Гоголя и типы лиц, насущно нуждающихся в «ре- формирующем», преображающем воздействии. Гоголь как христианский художник оставил совсем не случайные и далеко не единичные картины человеческой ограниченности и «пошлости». Писатель создал целую обширную панораму «мертвых душ», являющих со- бой развернутые, разнообразные «изводы» всевозможных патриархальных Русская литература / И.А. Виноградов 161 и псевдо-патриархальных «старосветских помещиков» всех мастей, пред- ставителей традиционной «консервативной» среды. Далеко «не идеальны» и сходные с отечественными картины «реформируемых» иноземных, араб- ского и английского, «старосветских» миров в «Ал-Мамуне» и «Альфреде». При этом обязательно надо иметь в виду, что изображены были Го- голем все эти неидеальные представители «косного» общества отнюдь не с ненавистью и озлоблением, а напротив, с той же неподдельной любовью и сочувствием — и к иностранцам, и к соотечественникам, — с какими он опи- сывал ранее «старосветский» быт в своей миргородской повести. Вопреки интерпретациям Гоголя в радикальной критике, его «сатира» никогда не имела в себе черт той нетерпимости и узости, в которых Гоголь не без ос- нований упрекал всех неумелых преобразователей. «Наступающий век есть век разумного сознания, — писал он, в частности, критику В.Г. Белинскому (известному своими крайними взглядами), — не горячась, он взвешивает всё, приемля все стороны к сведенью... <…> Он велит нам оглядывать мно- госторонним взглядом старца, а не показывать горячую прыткость рыцаря прошедших времен...» [21, т. 14, с. 411]. Все вместе это с наглядностью свидетельствует, что в многочислен- ных образах недальновидных преобразователей писатель нападал не на саму идею преобразований, т. е. не самую необходимость изменений, жиз- ненно потребных любому обществу, но обличал исключительно неумелое и неправильное их приложение, ложное направление. Характерно, что не менее объективным и взвешенным — таким же художнически реалистичным, как изображение «мертвых душ», — был и взгляд Гоголя на древние патриархальные обычаи и традиции — к измене- нию которых приступают в своих реформах преобразователи. Говоря о цен- ности исконных народных обычаев, писатель был далек от того, чтобы за всем, ведущим свое начало от старины, признавать безусловное значение. К примеру, в статье «Русской помещик» (1846) он замечал: «А относительно всяких нововведений ты умен и смекнул сам, что не только следует придер- живаться всего старого, но всмотреться в него насквозь, чтобы из него же извлечь для него улучшение» [21, т. 6, с. 111–112]. «Разве нашли вы во мне, — писал он в 1842 г. С.Т. Аксакову, — слепую веру во все без различия обычаи предков, не разбирая, на лжи или на правде они основаны, или увлечение новизною, соблазнительной для многих современностью и модой?» [21, Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 162 т. 12, с. 110]. Об искажении традиции, проистекающем из забвения ее вну- треннего содержания, Гоголь размышлял и в статье «Занимающему важное место» (1846), имея в виду ту или иную государственную должность: «Полу- чая ее по наследству от предшественника в том виде, какой дал ей последний, они все соображаются более или менее с этим видом, а не с первообразом ее, который уже почти вышел у всех из головы» [21, т. 6, с. 141]. Трезвая «ограничительная» нота в оценке «старины» звучит и в ито- говых строках Гоголя в «Выбранных местах из переписки с друзьями» о русской жизни: «Не умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено Самим Христом» [21, т. 6, с. 303]. Эти сло- ва в свою очередь свидетельствуют, что не все в традиционных народных обычаях является, по гоголевской оценке, достойным одобрения, но лишь то, что есть в них «истинно русского и что освящено Самим Христом». Эту гоголевскую позицию хорошо поясняют строки из еще одной статьи в «Пе- реписке с друзьями» — самой обширной из всех — посвященной русской поэзии: «Есть уже внутри самой земли нашей что-то смеющееся над всем равно, над стариной и над новизной, и благоговеющее только пред одним нестареющим и вечным» [21, т. 6, с. 191]. С другой стороны, как писатель, которого начиная с «Вечеров...» всегда волновала проблема «духовной этнографии», — предметом посто- янного внимания которого было детальное изучение народного ментали- тета, — Гоголь чрезвычайно дорожил всяким проявлением народной веры (полагая, что со временем та обратится к своему законному источнику). Со- гласно с своими убеждениями о благотворности древних патриархальных верований (см. подробнее об этом в седьмой главе наст. статьи), в качестве возможного преображающего средства он ценил всякое значимое проявле- ние в человеке религиозных чувств. В 1834 г. во «Взгляде на составление Малороссии», напечатанном в «Арабесках», Гоголь, рассуждая о пагубной утрате народной религиозно- сти во времена кровавых раздоров древнерусских князей, подчеркивал, что даже пресловутый «фанатизм», «суеверия» и «предрассудки» весьма заметно — в выгодную, «благородную» строну — отличались от того удру- чающего безверия, которое охватило в Средневековье раздробленную Русь: «Народ приобрел хладнокровное зверство, потому что он резал, сам не зная за что. Его не разжигало ни одно сильное чувство — ни фанатизм, ни суе- Русская литература / И.А. Виноградов 163 верие, ни даже предрассудок. Оттого, казалось, умерли в нем почти все че- ловеческие сильные благородные страсти, и если бы явился какой-нибудь гений, который бы захотел тогда с этим народом совершить великое, он бы не нашел в нем ни одной струны, за которую бы мог ухватиться и потрясти бесчувственный состав его...» [21, т. 7, с. 161]. Нетрудно заметить, что упоминание в этой ранней статье о народных «струнах», за которые гений-реформатор мог бы «ухватиться» с целью пре- образовать нацию, непосредственно отзываются в позднейших гоголевских размышлениях в «Мертвых душах» и «Выбранных местах из переписки с друзьями» о духовном возрождении России, о том, что «в сей же самой повести (в поэме “Мертвые души”. — И.В.) почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 5, с. 215]. В статье «О лиризме наших поэтов» Гоголь тоже писал о «мягких и нежных» и «густых и крепких» «струнах нашей сла- вянской природы» — «от которых проходит тайный ужас и содроганье по всему составу человека» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 6, с. 48]; в статье «Что такое губернаторша» отмечал, что «есть в русском человеке сокровенные струны, которых он сам не знает, по которым можно так ударить, что он весь встрепенется» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 6, с. 106]; в статье о русской поэзии повторял, что «наша поэзия <…> ударивши по всем струнам, какие ни есть в русском человеке, внесет в самые огрубелые души святыню того, чего никакие силы и орудия не могут утвердить в человеке; вызовет нам нашу Россию — нашу русскую Россию» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 6, с. 195– 196]. Логика всех этих размышлений тоже характеризует Гоголя как после- довательного христианина и убежденного мыслителя-государственника. Однако нельзя в то же время не отметить, что позднее сам Гоголь высказывал определенное сомнение в возможности использовать «при- рожденные страсти» в качестве подручных средств в возрождении духов- ной жизни (см. его <Заметку «о значении прирожденных страстей» на полях заключительной главы первого тома «Мертвых душ» (М., 1842)>: «Это я писал в прелести...» [21, т. 6, с. 258]). По мнению К.В. Мочульского, «в двадцатых годах (в начальный период пребывания в Петербурге. — И.В.) Гоголь мечтал о культивировании страстей, а не об аскезе» [14, с. 19]. По- следующие размышления Гоголя, возможно, содержали отголоски ранних представлений. Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 164 Святитель Феофан Затворник, говоря о побудительных мотивах че- ловеческой деятельности, указывал: «Живые дела суть те, которые совер- шаются по заповедям с радостью духа, во славу Божию; мертвящие дела суть те, которые совершаются в противность заповедям, с богозабвением, в угоду себе и страстям своим. <…> Бог — жизнь; то только и живо, в чем есть часть Его. <…> …У кого дела <…> живые, тот <…> в последний день изыдет на получение вечного живота» [28, с. 121–122]. Сам Гоголь, размышляя в «Выбранных местах из переписки с друзьями» о пагубности заблуждений и «мертвых дел», замечал, что Бог «и самые казни насылал <…> не затем, чтобы уничтожить человека <…> но затем <…> чтобы средством потрясаю- щим разбудить его бесчувственную природу <…> показавши ему весь ужас того, к чему он в неведеньи стремится» (курсив мой. — И.В.) [21, т. 6, с. 578]. Говоря здесь одновременно об идеальном монархе, идеальном политиче- ском и духовном «наместничестве» и идеальном преобразовании нации (подразумевая, судя по всему, — в ряду других прославленных государей — и изображенных им самим исторических преобразователей Альфреда Ве- ликого и «наместника» Гаруна), Гоголь писал: «Власть государя явленье бессмысленное, если он не почувствует, что должен быть образом Божиим на земле. <…> В образцы себе он уже не изберет ни Наполеона, ни Фридри- ха, ни Петра <…> и ни одного из тех государей, которым придает мир на- званье Великого и которым определено было, вследствие обстоятельства и времени, сверх должности государя сыграть роль полководца, преобразова- теля, нововводителя… <…> Но возьмет в образец своих действий действия Самого Бога…» [21, т. 6, с. 577–578]. Об особом отношении Гоголя к «сильным чувствам», даже к древним «суевериям», «фанатизму», «предрассудкам», которые в условиях «хладно- кровного», междоусобного «зверства», на этом «ужасно-ничтожном» фоне, могли бы стать для человека «потрясающим средством», сыграть роль оживляющих порывов и стремлений, «сильных благородных страстей», т. е. выступить в качестве «сокровенных струн», за которые можно было бы «ухватиться и потрясти бесчувственный состав» народной массы, совер- шив в ней «великое», см. также: [3, с. 255–256]. Нелицеприятный голос сатирика и духовного преобразователя Рос- сии, не склонного мириться с сложившимися негативными порядками, взывающего к социальному преображению и духовному обновлению, яв- Русская литература / И.А. Виноградов 165 ственно слышен и во втором томе «Мертвых душ». Гоголь отмечает здесь (неоднократно), что «русский человек, как-то не может без понукателя»: «Так и задремлет, так и заплеснет <…> ...сделается и пьяницей и негодяем» [21, т. 5, с. 320]. По этому поводу один из героев поэмы вопрошает: «отчего это» у нас так? Краткий, но весомый ответ на вопрос, поставленный в «Мертвых ду- шах», обнаруживается неожиданно в частном письме художника А.А. Ива- нова к славянофилу Ф.В. Чижову от 8 ноября (н. ст.) 1845 г. Письмо было отправлено художником вскоре после одной из бесед с Гоголем. По свиде- тельству Иванова, Гоголь говорил, что «русские лишены от природы база, на котором можно бы было все безопасно ставить и строить» [5, т. 5, с. 192]. Одним из задушевных, выношенных лирических возгласов Гоголя во втором томе поэмы представляет собой реплика рассказчика о необходимо- сти не только отдельных правительственных реформ в частных областях, но и самых коренных и широких преобразований русской жизни — репли- ка, вполне конкретно и очевидно характеризующая Гоголя как духовного реформатора нации: «Кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждаю- щее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек? Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь рус- ского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благо- дарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово» [21, т. 6, с. 258]. В статье «Напутствие» «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголь тоже писал: «Призваны в мир мы вовсе не для праздников и пирова- ний. <…> ...Как добрый воин, должен бросаться из нас всяк туда, где пожар- че битва. <…> Вперед же, прекрасный мой воин! <…> С Богом, прекрасный друг мой!» [21, т. 6, с. 155]. В предсмертном завещании «Друзьям моим» Гоголь еще раз повто- рял: «Не смущайтесь никакими событиями, какие ни случаются вокруг вас. Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 166 Делайте каждый свое дело, молясь в тишине. <…> И человечество двинется вперед» [21, т. 6, с. 413–414]. Необходимого духовного «понукателя» своим способностям и талан- там герой второго тома, помещик Тентетников, обрел в юности (но вскоре потерял) именно в том школьном наставнике Александре Петровиче, раз- мышления о типе которого — насущно необходимого всему преобразуемо- му обществу — восходят ко времени создания Гоголем «Ал-Мамуна» и за- нятий всемирной историей: «В самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком...» [21, т. 5, с. 247]; «Было что-то ободряю- щее, что-то говорившее: “Вперед! Поднимайся скорее на ноги...”» [21, т. 5, с. 374]. Таким образом, представление о том, что человечество должно «дви- нуться вперед» [21, т. 6, с. 414], составляло одно из заветных убеждений Го- голя-«преобразователя». Однако направление практической деятельности духовного писателя и сатирика во многих чертах существенно отличалось от реформаторских проектов его современников и конкретных историче- ских лиц. Гоголь настаивал на недопустимости отступления от религиоз- но-нравственных основ в управлении обществом. В статье «Просвещение» он подчеркивал: «По мне, безумна и мысль ввести какое-нибудь нововведе- нье в Россию, минуя нашу Церковь, не испросив у нее на то благословенья. Нелепо даже и к мыслям нашим прививать какие бы то ни было европей- ские идеи, покуда не окрестит их она светом Христовым» [21, т. 6, с. 73]. По Гоголю, руководитель любой страны, «монарх вообще, как Божий помазан- ник» [21, т. 6, с. 44], призваны не к безответственному экспериментирова- нию с сложившимся общественным укладом, но к тому, чтобы «стремить вверенный ему народ к тому свету, в котором обитает Бог» [21, т. 6, с. 44]. В целом все сказанное позволяет сделать вывод, что это сокровенное убеждение, высказанное Гоголем в 1846 г. в «Выбранных местах из пере- писки с друзьями», окончательно вызревало (на почве основательного исторического образования, полученного Гоголем в его alma mater) именно в 1830-е гг., при создании «Ал-Мамуна» и «Альфреда». Русская литература / И.А. Виноградов 167 Список литературы Исследования 1 Алексеев М.П. Альфред. <Комментарий> // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. <в 14 т.> <Л.>: АН СССР, 1949. Т. 5 / тексты и коммент. подгот. М.П. Алексеев, Н.И. Мор- довченко, А.А. Назаревский, А.Л. Слонимский. С. 499–503. 2 Алексеев М.П. Драма Гоголя из англо-саксонской истории // Н.В. Гоголь. Материалы и исследования / под ред. В.В. Гиппиуса, отв. ред. Ю.Г. Оксман. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Т. 2. С. 242–285. 3 Виноградов И.А. «Арабески» Н.В. Гоголя: единство проблематики и композиции цикла // Проблемы исторической поэтики. 2021. Т. 19, № 4. С. 234–304. https://doi.org/10.15393/j9.art.2021.10262 4 Виноградов И.А. Гоголь — художник и мыслитель: Христианские основы миро- созерцания. К 150-летию со дня смерти Н.В. Гоголя. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2000. 448 с. 5 Виноградов И.А. Летопись жизни и творчества Н.В. Гоголя (1809–1852): в 7 т. М.: ИМЛИ РАН, 2017–2018. 6 Виноградов И.А. Н.В. Гоголь и цензура. Взаимоотношения художника и власти как ключевая проблема гоголевского наследия. М.: ИМЛИ РАН, 2021. 864 с. https://doi.org/10.22455/978-5-9208-0659-8 7 Виноградов И.А. Неизвестная книга Н.В. Гоголя 1834 г.: замысел, контекст, реминисценции // Литературный факт. 2022. № 1 (23). С. 8–54. https://doi.org/10.22455/2541-8297-2022-23-8-54 8 Виноградов И.А. Образ монарха-наставника в творчестве Н.В. Гоголя // Проблемы исторической поэтики. 2019. Т. 17, № 2. С. 111–134. https://doi.org/10.15393/j9.art.2019.6202 9 Виноградов И.А. Послужной список Городничего в «Ревизоре». К характеристи- ке политических взглядов Н.В. Гоголя // Литературный факт. 2020. № 1 (15). С. 237–282. https://doi.org/10.22455/2541-8297-2020-15-237-282 10 Виноградов И.А. Ю.Ф. Самарин как неизвестный адресат «Выбранных мест из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя. К 200-летию мыслителя-славянофила // Вестник славянских культур. 2019. Т. 54. С. 197–212. 11 Денисов В.Д. Примечания // Гоголь Н.В. Арабески / изд. подгот. В.Д. Денисов. СПб.: Наука, 2009. С. 271–501. 12 Куделин А.Б. К характеристике исторических взглядов Гоголя: От «Арабесок» к «Выбранным местам из переписки с друзьями» // Контекст-1993. Литератур- но-теоретические исследования. М.: Наука, 1996. С. 296–313. 13 Куделин А.Б. К характеристике исторических взглядов Гоголя: От «Арабесок» к «Выбранным местам из переписки с друзьями» // Куделин А.Б. Арабская ли- тература: поэтика, стилистика, типология, взаимосвязи. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 414–432. Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 168 14 Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. Paris: YMCA-Press, 1934. 147 с. 15 Попов И.В. <св. мученик>. Мистическое оправдание аскетизма в творениях преп. Макария Египетского // Богословский Вестник. 1905. Т. 2, № 6. <Отд. 2>. С. 237–278. Источники 16 <Гиббон Э.> Краткое начертание истории света, из сочинений Гиббон / с Англий- скаго перевел <З.А.> Буринский. М.: В унив. тип., 1805. 112 с. 17 <Гоголь Н.В.> Ал-Мамун. (Историческая характеристика) // Арабески. Разные сочинения Н. Гоголя. СПб.: Тип. вдовы Плюшар с сыном, 1835. Ч. 1. С. 275–287. 18 Гоголь <Н.В.> Новые сцены к комедии Ревизор // Москвитянин. 1841. Ч. II, № 4. С. 578–593. 19 Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. <в 14 т.> <Л.>: АН СССР, 1951. Т. 4 / тексты и ком- мент. подгот. В.В. Гиппиус, В.Л. Комарович. 552 с.; 1949. Т. 5 / тексты и коммент. подгот. М.П. Алексеев, Н.И. Мордовченко, А.А. Назаревский, А.Л. Слонимский. 511 с.; 1952. Т. 8 / тексты и коммент. подгот. О.Б. Билинкис, Л.М. Лотман, В.Б. То- машевский, Г.М. Фридлендер. 816 с. 20 Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. и писем: в 23 т. М.: Наука, 2009. Т. 3 / тексты подгот. Л.В. Дерюгина, коммент. подгот. С.Г. Бочаров, Л.В. Дерюгина. 1016 с. 21 Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. (15 кн.) / сост., подгот. текстов и ком- мент. И.А. Виноградова, В.А. Воропаева. М.; Киев: Изд-во Московской Патриар- хии, 2009–2010. 22 Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систе- матический свод документальных свидетельств. Научно-критическое издание: в 3 т. / изд. подгот. И.А. Виноградов. М.: ИМЛИ РАН, 2012. Т. 2. 1032 с. 23 <Кулиш П.А.> Николай М. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, состав- ленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: в 2 т. СПб.: тип. Юлиуса Штауфа, 1856. Т. 2. 302 с. 24 <Пушкин А.С.> Руслан и Людмила. Поэма Александра Пушкина. 2-е изд., испр. и умнож. СПб.: Тип. Департамента народного просвещения, 1828. XVI + 159 с. 25 <Рапен де Туара П., аббат>. История Аглинская: сочинения господина Рапина де Тоараса, с французскаго языка переведена Надворным Советником Степа- ном Решетовым. СПб.: при Имп. Акад. наук, 1784. Ч. 2: Содержащая, что про- исходило в Англии от разрушения Гептархии до завоевания Норманами. Кн. 4. 218 с. 26 <Тьерри О.> История завоевания Англии норманами... Соч. Огюстена Тьерри / пер. с фр. СПб.: Тип. Головачева, 1868. Ч. 1. 403 с. 27 <Феодор (Бухарев А.М.), архимандрит>. Три письма к Н.В. Гоголю, писанные в 1848 году. СПб.: Тип. Морского Министерства, 1861. 262 с. Русская литература / И.А. Виноградов 169 28 <Феофан Затворник, святитель>. Мысли на каждый день года по церковным чтениям из Слова Божия. Епископа Феофана / изд. Афонского Русского Панте- леимонова монастыря. М.: Тип. И. Ефремова, 1881. 484 с. 29 Чернышевский Н.Г. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем. С портретом Н.В. Гоголя. СПБ. 1856 // Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч.: в 15 т. М.: ГИХЛ, 1947. Т. 3. С. 524–536. 30 L’Europe au Moyen Âge: / traduit de l’anglais de M. Henry Hallam, par MM.P. Dudouit, avocat, et A. Borghers. Paris: chez Furne, Libraire, 1828. 478 + 478 + 501 + 476 p. 31 Histoire de la conquête de l’Angleterre par les Normands... Par Augustin Thierry. Paris: Firmin Didot, père et fils, 1825. T. 1. 439 p. Studia Litterarum /2025 том 10, № 3 170 References 1 Alekseev, M.P. “Al’fred. Kommentarii” [“Alfred. A Comment”]. Gogol’, N.V. Polnoe sobranie sochinenii: v 14 t. [Complete Works: in 14 vols.], vol. 5, texts and comm. prep. by M.P. Alekseev, N.I. Mordovchenko, A.A. Nazarevsky, and A.L. Slonimsky. Leningrad, Academy of Sciences of the Soviet Union Publ., 1949, pp. 499–503. (In Russ.) 2 Alekseev, M.P. “Drama Gogolia iz anglo-saksonskoi istorii” [“Gogol’s Drama from Anglo- Saxon History”]. Gippius, V.V., and Iu.G. Oksman, editors. N.V. Gogol’. Materialy i issledovaniia [N.V. Gogol. Materials and Research], vol. 2. Moscow, Leningrad, Academy of Sciences of the Soviet Union Publ., 1936, pp. 242–285. (In Russ.) 3 Vinogradov, I.A. “ʽArabeski’ N.V. Gogolia: edinstvo problematiki i kompozitsii tsikla” [“ʽArabesques’ by N.V. Gogol: Unity of Problems and Composition of the Cycle”]. Problemy istoricheskoi poetiki, vol. 19, no. 4, 2021, pp. 234–304. https://doi.org/10.15393/j9.art.2021.10262 (In Russ.) 4 Vinogradov, I.A. Gogol’ — khudozhnik i myslitel’: Khristianskie osnovy mirosozertsaniia. K 150-letiiu so dnia smerti N.V. Gogolia [Gogol as an Artist and Thinker: Christian Foundations of the Worldview. To the 150th Anniversary of the Death of N.V. Gogol]. Moscow, IWL RAS Publ., Nasledie Publ., 2000. 448 p. (In Russ.) 5 Vinogradov, I.A. Letopis’ zhizni i tvorchestva N.V. Gogolia (1809–1852): v 7 t. [Chronicle of N.V. Gogol’s Life and Work (1809–1852): in 7 vols.]. Moscow, IWL RAS Publ., 2017–2018. (In Russ.) 6 Vinogradov, I.A. N.V. Gogol’ i tsenzura. Vzaimootnosheniia khudozhnika i vlasti kak kliuchevaia problema gogolevskogo naslediia [N.V. Gogol and Censorship. The Relationship Between the Artist and the Authorities as a Key Problem of Gogol’s Heritage]. Moscow, IWL RAS Publ., 2021. 864 p. https://doi.org/10.22455/978-5-9208-0659-8 (In Russ.) 7 Vinogradov, I.A. “Neizvestnaia kniga N.V. Gogolia 1834 g.: zamysel, kontekst, reministsentsii” [“Nikolai Gogol’s Unknown Book, 1834: Intention, Context, Reminiscences”]. Literaturnyi fakt, no. 1 (23), 2022, pp. 8–54. https://doi.org/10.22455/2541-8297-2022-23-8-54 (In Russ.) 8 Vinogradov, I.A. “Obraz monarkha-nastavnika v tvorchestve N.V. Gogolia” [“The Image of the Monarch-Mentor in the Works of N.V. Gogol”]. Problemy istoricheskoi poetiki, vol. 17, no. 2, 2019, pp. 111–134. https://doi.org/10.15393/j9.art.2019.6202 (In Russ.) 9 Vinogradov, I.A. “Posluzhnoi spisok Gorodnichego v ʽRevizore’. K kharakteristike politicheskikh vzgliadov N.V. Gogolia” [“The Track Record of the Governor in the ʽThe Government Inspector’. To the Characterization of the Political Views of N.V. Gogol”]. Literaturnyi fakt, no. 1 (15), 2020, pp. 237–282. https://doi.org/10.22455/2541-8297-2020-15-237-282 (In Russ.) 10 Vinogradov, I.A. “Iu.F. Samarin kak neizvestnyi adresat ʽVybrannykh mest iz perepiski s druz’iami’ N.V. Gogolia. K 200-letiiu myslitelia-slavianofila” [“Yu.F. Samarin as an Unknown Addressee of ʽSelected Places from Correspondence with Friends’ by Русская литература / И.А. Виноградов N.V. Gogol. To the 200th Anniversary of the Thinker-Slavophile”]. Vestnik slavianskikh kul’tur, vol. 54, 2019, pp. 197–212. (In Russ.) 11 Denisov, V.D. “Primechaniia” [“Notes”]. Gogol’, N.V. Arabeski [Arabesques], ed. prep. by V.D. Denisov. St. Petersburg, Nauka Publ., 2009, pp. 271–501. (In Russ.) 12 Kudelin, A.B. “K kharakteristike istoricheskikh vzgliadov Gogolia: Ot ʽArabesok’ k ʽVybrannym mestam iz perepiski s druz’iami’.” [“On the Characterization of Gogol’s Historical Views: From ʽArabesques’ to ʽSelected Places from Correspondence with Friends’.”]. Kontekst-1993. Literaturno-teoreticheskie issledovaniia [Context-1993. Literary and Theoretical Studies]. Moscow, Nauka Publ., 1996, pp. 296–313. (In Russ.) 13 Kudelin, A.B. “K kharakteristike istoricheskikh vzgliadov Gogolia: Ot ʽArabesok’ k ʽVybrannym mestam iz perepiski s druz’iami’.” [“On the Characterization of Gogol’s Historical Views: From ʽArabesques’ to ʽSelected Places from Correspondence with Friends’.”]. Kudelin, A.B. Arabskaia literatura: poetika, stilistika, tipologiia, vzaimosviazi [Arabic Literature: Poetics, Stylistics, Typology, Relationships]. Moscow, Iazyki slavianskoi kul’tury Publ., 2003, pp. 414–432. (In Russ.) 14 Mochul’skii, K.V. Dukhovnyi put’ Gogolia [Spiritual Path of Gogol]. Paris, YMCA-Press Publ., 1934. 147 p. (In Russ.) 15 Popov, I.V., holy martyr. “Misticheskoe opravdanie asketizma v tvoreniiakh prep. Makariia Egipetskogo” [“The Mystical Justification of Asceticism in the Works of St. Macarius of Egypt”]. Bogoslovskii vestnik, vol. 2, no. 6, section 2, 1905, pp. 237–278. (In Russ.)